Всего за 169 руб. Купить полную версию
Вот уж в чем была правда: государство держало 49 %. Знал, откуда ударит, но когда, как отбиться, как выстроить линию Мажино, Маннергейма - это вне разумения. И взорвалось в Кремле намного раньше, чем задрожала тут под ним, в Могутове, земля. Он еще мнил себя единоличным, навсегдашним хозяином металлургического города, а сжатая предельно во времени цепная реакция все более рослых взрывов неслышно разбегалась от Кремля, корчуя, выворачивая кресла директоров и председателей советов акционерных обществ высшего порядка из земли. Мир сократился под нажимом каменной породы - Саша почувствовал себя придавленным жуком, горняком, похороненным заживо взрывом в забое: неделимая доля секунды - и гранитом расплющит грудину.
И ведь кто-то вот этой силой "там", "из Москвы" управлял, изворотливый чей-то рассудок придумал этот план "Барбаросса", беспримерный по голой, топорной своей простоте и бесстыдству. Говорили - Угланов, из Москвы докатилось легендой до Саши - Угланов. Саша с ним сообщался по кредитным и прачечным нуждам все время ("Финвал-Инвестбанк"), не с самим человеком, которого он ни разу не видел, а с явлением "Угланов".
Дано: Кремль кровно нуждается в орошении пустой федеральной кормушки - нефть идет по семь долларов страшных за баррель, пятьдесят миллионов голов застонали от Хабаровска до Кенигсберга: дайте пенсии, дайте зарплаты. "Эти деньги есть только у нас, - втемяшивал Угланов Мише-Боре-Славе, чудовищам российского финансового капитала. - Немедленно, вчера срастись в конгломерат и предложить Кремлю спасительный кредит, затребовав в обеспечение долга акции российского "всего". Смотри, мы создадим иллюзию, что Кремль сможет через год обратно эти недра получить или реальную их стоимость. Мы скажем: в случае невозврата мы выставляем эти вот бумажки на торги, только о времени и месте этих распродаж будем знать только мы, "больше всех" сможем дать только мы".
Акционировали одну шестую суши - забесплатно: кредит Кремлю давали его же собственными деньгами, "долг - в долг": давно уже закачанный Минфином в их ходорковские, углановские банки миллиард - на прямые субсидии тонущим и затонувшим машинам Красноярска, Тагила, Норильска, Могутова - Угланов разворачивал на скупку русских недр и заводов, чтоб с беззастенчивостью первого миссионера, обожествленного туземцами за солнечные зайчики и порох, не потратить на всем протяжении залоговых этих глистов ни рубля.
С первых дней своей власти в Могутове он, Чугуев, повел половину расчетов через этот всесильный, надкремлевский "Финвал": Угланов дал ему надежные каналы в панамские и лихтенштейнские офшоры, головоломную структуру очистных сооружений, ведущую в глубинные налоговые бункеры. У Саши, проследившего впервые движение сотен тысяч своих долларов от импортера через Тихий океан на острова, враз наступило прекращение электрической активности - при первой же примерочной потуге вообразить себе надмировую систему ирригации, по отводящим желобам, по рекам кабелей которой Угланов гнал, распределял и сепарировал чужие миллионы как свои: артериальные, аортные потоки делились на несметь вилявших капиллярных ручейков, и нитяные ручейки неуследимо разбегались, чтобы всего через каких-то пару "банковских часов" со световой скоростью собраться в нужном месте, и вот теперь вся эта денежная масса была повернута группой армий "Центр" на Могутов. Еще не ожили отбитые аукционным молотком у Саши перепонки, как раскаленный факс в приемной испустил приказно-похоронное, без знаков препинания, предписание начать переговоры о продаже принадлежащего Чугуеву пакета - семь(!) миллионов долларов за третью по размеру в мире сталелитейную машину оценочной стоимостью в вечные, арктические триста миллионов! Не дали голоса, руки, а факсовым плевком: тебя здесь нет, тебя склевала бешеная курица.
Чугуев вскинулся с безмозгло полыхнувшим в нем "подавитесь!" и обвалился в кресло сразу от подступающих со всех сторон подкашивающих известий: поставщики застопорили намертво отгрузки коксовых сортов на комбинат, все как один ссылаясь на шахтерские восстания, - через неделю комбинат закоченеет, через две его убытки разрастутся в миллиард… и через дление кратчайшее Чугуева пробила упавшая на темя бандероль: счета, транзакции, налоговые схемы, все на него, Чугуева, количеством страниц грозящее перерасти в надгробие лишения свободы. И под библейской пачкой запросов в Генпрокуратуру - роскошно иллюстрированный рекламный каталог "Элитный ритуал": гробы из ценных пород дерева, гранитные и мраморные статуи и плиты… По всей стране погашенные, стертые директора промышленных циклопов, получив вот такую посылку от новых хозяев своего бытия, хватались за ребра над сердцем и клешнями скребли по столешнице, смертно нашаривая в ледяной пустоте валидол и коньячные рюмки. И защиты искать было не у кого - это, наоборот, у Угланова были партнеры по теннису, вот тот самый, который самый главный в России по теннису, - "сам".
Пока живой, - проскакивало искрой в башке, - продать по-хорошему им свой контрольный, поторговаться с ним, Углановым, и вымучить не унизительные, нищенские семь, а соразмерные себе, Чугуеву, хотя бы пятьдесят, хотя бы тридцать, двадцать миллионов, взять что дают, пока дают, и уползти непокалеченным, как Певзнер, перелететь в приватную вселенную, беленый дом средь апельсиновых деревьев на Ривьере. И кипятком окатывали мозг и сердце изнутри и затопляли его, Сашу, бешенство и злоба: он не способен сдать то, что его, Чугуева, делает большим, он не может простить и смириться с понижением своим до ничтожества.
Большинство голосующих акций - за ним, с пятью процентами в руках могутовских железных он может бить, ответить, возразить. Вот последнее, что остается, Саша сделает - поставит на этих вот дремучих, низколобых, им обмишуренных, обобранных, объеденных. Боялся, что железные просто посмотрят на него, как на сплавляемого к устью подо льдом утопленника: да сдохни, туда и дорога. Но положился все-таки на "душу", самосознание могутовской породы. И не ошибся - сразу же подперла его сила: он, Саша, был для них, железных, злом привычным и понятным, а вот неведомый углановский "Финвал" - пришельцами "оттуда", в мохнатых щупальцах, антеннах и шипах. Надо было лишь верно расставить акценты, и Чугуев расставил - в мозг рабочему пару увесистых, крепких гвоздей… и посмотрим, как теперь запоешь ты, Угланов, воткнувшись и застряв во внезапном понимании: живая стена, надо ехать вперед по живому, не по мелким костям одиночек - по рабочей несмети, ревущей так, что слышно в Кремле и Женевском суде по правам человека. Чугуева ты можешь смолоть и прожевать, порвать прокуратурой и УБЭПом, попробуй-ка с живой силой совладать, когда она из берегов выходит - за Чугуева!
6
- Да ты чего, Валерочка? Да разве ж такую махину закроешь? Это ж такое будет вообще, чего ни умом, ничем не понять… - Жена Валерке в ухо шепчет в темноте, и волна за волной под тугой ее кожей прокатывается, и вот рад он, Валерка, что она ожила, из инерции существования вырвавшись, словно из барабана стиральной машины, ожила, пусть и страх перед завтрашним днем, обещание развала, нищеты уже полной так Натаху встряхнули - вот все лучше, чем вовсе отсутствие воздуха хоть каких перемен, хоть в какую-то сторону.
- Все едины - угробят завод москвичи. И наш Сашка с трибуны об этом, да и все мужики так меркуют.
- Ну а их-то кто видел, москвичей этих самых?
- Посмотреть больно хочешь?
- Ну а что они скажут? Может, это они на завод, инвестиции? Наоборот, завод чтоб с мертвой точки сдвинуть?
- Вот где мертвая точка у нас, - в лоб ей пальцем - стук-стук. - Мерзлота и целинные земли у нас в голове.
- Да иди ты, профессор! Сам силен, посмотрю, был по жизни мозгами раскидывать.
- Да тут мозгом не надо вообще никаким!.. это детям известно, что в дома на Канарах у них все инвестиции. Подчистую съедают все, что можно продать, и на головы срут нам, а мы обтекаем. "Инвестиции" - тоже мне, знает слова. Так что надо их выдавить с комбината хоть как.
- Это кто же выдавливать будет?
- А вот все как один, всем заводом. У нас ведь с тобой акции, собственница! И у бати есть акции, у Мишани, у Степки, у многих еще. Вот с правлением скинемся в общий котел, и у нас против них, москвичей, большинство.
- Это значит, теперь ты за Сашку? Брат за брата, ага?
- Голос крови, скажи еще! Это при чем? Мы, Чугуевы, - мошки, когда речь о заводе. Его дед мой горбом, по кирпичику строил. А они - все прожрать? Хер им в чавку за это, а не акции наши!
- Ой, Валерочка, способ найдут, как им все ваши акции в пыль.
- К проходной пусть сперва подойдут. Мы и брифинг им там, и консенсус! - Руку в локте согнул и ладонью по сгибу. - Надо будет - задавим физически.
- Это как?! А закон? - Отлепилась щекой от груди, полыхнули кошачьи глаза в темноте. - А с милицией вас?
- Тут дивизией танковой надо. Задавим!
- Что ж ты такое говоришь, Валерочка?! Это ж подсудное ведь дело!
- Это когда один, тогда оно подсудное. А когда все - народное восстание. И не власть уже судит, а мы ее, власть, раз она теперь, власть, вот над нами такая.
- Только это, Валерочка… ты не очень там, ладно? Чтоб не в первых рядах.
- Это как я? А где?
- Да действительно, господи, - я ведь с кем говорю! Обрадовался, да?! Кулаки зачесались? Есть теперь разгуляться где, да?! Ты смотри у меня! Слышишь, нет?! - Кулачком его в ребра пихает - хоть на сколь-нибудь глыбу вот эту подвинуть, тягу сбить в нем, Валерке, на зряшные подвиги.
- Что смотри-то, чего?
- Чтобы я без тебя не осталась - "чего"!