Всего за 49.9 руб. Купить полную версию
Старая Таисия как в воду глядела. Царев стал главным редактором. Но остался Вовочкой. Крупеня думал, что Царева будет это шокировать, но – ошибся. Вовочке нравился контраст между кличкой и должностью. Вовочка – а решительный и принципиальный, Вовочка – а смелый, Вовочка – а нетерпимый к врагам. И был в этой кличке оттенок демократической нежности. В основном же Вовочка был последовательным. Сначала Крупене как одному из его заместителей дали курировать менее важные отделы. Потом – так уж сложилось – и эти отделы забрали – печень! печень! Береги себя! – и оставили ему круг хозяйственных вопросов – командировки, фотоаппараты, квартиры. Дальнейшая забота о его печени выводила его прямо на улицу. Сейчас он стоял перед последней дверью. Сотрудники знали это и уже не шли к нему по серьезным поводам. Не все, конечно, Олег приходил. И Священная Корова, и кое-кто еще. Но их становилось ; все меньше. Действовал закон последней двери. Неумолимый закон. Жестокий закон. Обидный. Как-то он услышал, как о нем говорил в трубку Вовочка: "Алексей – мировой мужик… Но темноватый…" Почему-то самое обидное скрывалось именно в суффиксе. Был бы уж просто темный. А то – темный, но с некоторым отблеском образованности. Это имел в виду Вовочка? Или что другое?
Крупеня остро ощущал поверхностность своих знаний. Формально, конечно, у него, как и у всех, – высшее. Но ведь высшее – заочное. Невидимое простым! глазом. Серьезное самообразование стоит больше, но его тоже не было. Когда его Пашка вырос и пошел учиться в университет, Крупеня, радуясь за сына"! казнился, что столько времени провел на бестолковых! совещаниях, что десятки человекочасов просидел в истуканной позе члена президиума, что написал кучу заметок, передовиц, с готовыми шаблонными абзацами, но так и не написал ничего другого. Послушался истерика, бьющего себя по подбородку. Время, как вода, ушло в песок. Чего он боялся, когда отказывался от кино, от книги, от театра, а покорно плелся на вручение знамени какому-нибудь коммунальному тресту? Зачем он там был? И мотались бешеные стрелки времени, пока он служил этому чудищу – бюрократическому ритуалу. О если бы вернуть это время. Черт с ним, с Кафкой, которого он так и не смог понять. Просто отдать это время живому журналистскому делу. Как Олег. Как Священная Корова. Как эта новенькая в их редакции, Ася Михайлова. Был бы он просто хорошим журналистом, а не Зам. Главного, черта с два выпихивали бы его теперь из редакции. Он бы ушел сам от этого пахнущего мужчиной Вовочки. И пусть бы болела печень. Но тогда бы ждали, когда он выздоровеет, потому что было бы нужно его Перо. Сейчас его не ждут. И он сам, по дури, по наивности, выбрал этот путь. Нет, нет, он не думал о карьере. Это неправда! Он думал, что все это имеет значение – заседания, президиумы, конференции. Его сожрала форма без содержания. И выхолостила. Вконец! До больной печенки. Он хотел объяснить это сыну. Предостеречь его от опасности. Но для Пашки это не было опасностью. Он просто не понимал отца, когда тот объяснял ему, почему не успел прочесть Писарева. Почему не осилил "Братьев Карамазовых". Не понял Кафку? Что не понял, объясни?! Хорошо, пусть не понял. Но ты его почувствовал? Почувствовал, как ему страшно, как его сжимает? Нельзя быть гуманистом, не впитав всю боль, которую нам оставляет литература. И для коммуниста это важнее, чем для кого другого…
– Я по части ведения боя крепче,– отшучивался Крупеня.
– Я это понимаю,– отвечал Пашка.– Я ценю это у вашего поколения, но это разве все?
Крупеня знал, что не все. Знал и другое – заполнить пробелы уже не удастся. И надо доживать жизнь без Писарева и Достоевского. С одним умением воевать. Только бахвалиться этим нечего. Хотя это, пожалуй, единственное, что ему зачтется, когда положат его в конференцзале заострившимся носом кверху. Что бы там ни говорили, а ордена и медали на подушечке у него будут настоящие, добытые кровью. А остальное – дым. Жаль, черт возьми, жаль, что он не написал повесть о коте. Как великолепно он отползал на брюхе, как он сохранял свою белоснежную индивидуальность. Как брезгливо отходил он от ящика с песком, так до конца и не привыкнув, не примирившись с тем, что у него, красавца, могут быть такие вульгарные потребности. Тут на него, Крупеню, подействовала форма,– картотека "животной" литературы. Почему он тогда не спросил, много ли в картотеке было собак, слонов, кров? Интересно бы посмотреть…
К утру он задремал, а когда проснулся, дома уже никого не было. Он попил чаю, постоял у окна кухни – напротив строили новый дом, и ему нравилось на это смотреть, подавил бок, пока не болело, и стал собираться на работу. Не сметь! Все в порядке. Надо закончить сегодня эту историю с "телегой" на Олега (ишь ты, как в лад), поговорить с Асей. Чего-то она сразу засуетилась. Позвонить Василию. Это черт знает что! Сын ушел из дома, а он принципиально не реагирует. Это аномалия. Так не бывает. Еще что? Да! Опять сдохли рыбы в редакционном аквариуме. Надо убрать из холла этот аквариум, Вовочкино нововведение. Хватит экспериментов. И еще: его приглашали сегодня на заседание секции публицистов. Благодарю покорно! Заседайте без меня! Хватит! Бок не болел. Не сметь! Не сметь вспоминать о боли! Дрессированные мысли отползали на брюхе.
***
Соседка по гостиничному номеру Зоя собирала чемодан. Ася еще лежала и наблюдала за Зоиными хлопотами. Чемодан был большой, мягкий, на "молнии". Зоя побросала в него свертки, сверточки, пакеты, и теперь чемодан не закрывался. Тогда она высыпала все на пол и снова начала бросать, уже сердясь, но "молния" и на этот раз не хотела стягивать раздувшееся чемоданное чрево.
– У меня есть пустая сумка,– сказала Ася.– Возьми.
Зоя метнулась в прихожую.
– Я вам потом вышлю!
– Ради бога! – Ася махнула рукой.– И не думай.
Уже через пять минут и чемодан и сумка стояли рядом, и Зоя, вздохнув, села прямо на пол. Лицо у нее стало облегченным и спокойным.
– Кого-то к вам вместо меня подселят? – сказала она.
– Мне все равно,– ответила Ася.– Мы с тобой ведь почти не встречались.
– Вы всегда приходили поздно!
– И буду! – засмеялась Ася.– Куда мне торопиться. Ты мне лучше скажи: ты довольна, что побывала в Москве? Видела что-нибудь интересное?
– Много. Нас водили. И новый цирк видела, и новый МХАТ, и Шмыгу. И в церкви была.
– Тоже водили?
– Тоже. Показывали картины.
– Понравилось?
– Как вам сказать? Красиво. Но от этой красоты мне лично становится грустно.
– Это хорошо…
– Хорошо? Нет, это как раз плохо. Человек должен быть бодрым, энергичным…
– А иногда – грустным.
– Почему? – возмутилась Зоя.– Почему?
– Для разнообразия. Ну, представь, что все вокруг тебя всегда бодрые и энергичные…
– А я других вокруг себя и не держу. Нос повесил – катись.
– Ишь ты… Мы когда с тобой встретились, ты сказала: "Меня зовут Зоя. В честь Зои Космодемьянской". Зачем ты так говоришь?
– Потому что имя у меня странное. Сейчас никого так не называют. Я была одна и в классе, и в лагере. И вообще я ни разу не встречала ни одной Зои. А с одним парнем раз познакомилась, он спрашивает: "Зоя? Это что за имя? Может, Зая?"
– Он шутил.
– Ну, да! Он действительно не знал. И никогда не слышал про Зою Космодемьянскую.
– Он не русский?
– Коля Сидоров? Просто не слышал!
– Не может быть!
– Еще как может! Я ему о ней рассказала.
– Вот он этого и хотел. Чтобы ты рассказала.
– Да нет же! Удивился. Говорит, про "Молодую Гвардию" знаю, про Матросова знаю, а про Зою не слышал.
– Странно!
– Как хотите считайте. У тебя есть дружок?
– Навалом!
– Я про единственного.
– Между прочим,– Зоя в упор посмотрела на Асю,– я уже жила с мужчиной.
Ася покраснела. "Тьфу ты, черт! – подумала она.– Зачем она так? И чего она ждет от меня?"
– Ты считаешь, что об этом надо объявлять по радио?
– Вы так спросили меня про парня, будто я в шестом классе.
– Извини,– сказала Ася.– Это меня не касается.– И в душе возмутилась: Почему не касается? Девчонка совсем! Вожатая. И так обнаженно, откровенно: жила с мужчиной.– Об этом, Зоя, не сообщают встречным и поперечным.
– Вы ведь тоже первую ночь не пришли ночевать. А у вас есть муж, между прочим!
– Господи! Да я же была у подруги.
– Тайна?! – ехидно сказала Зоя.– Просто все вы, взрослые, когда сами что делаете – вам можно, а нам ничего не прощаете.
– Кто тебя не простил?
– Я в свои дела вмешиваться не даю.– Зоя решительно встала.– Мне пора. Вам точно сумка не понадобится?
– Точно.
– Спасибо.– Зоя улыбнулась.– Я люблю добрых людей. Я сама добрая. У вас есть французская пудра?
– Нет,– сказала Ася.
– Тогда я вам оставлю одну коробку. Я пять штук купила.
Ася не успела отказаться, как она уже раскрыла "молнию", и свертки снова вывалились из чемодана на пол. Потом рванула один, и оттуда высыпались коробочки. Матовые томные женщины с картинки уставились в пять разных точек гостиничного номера. ;
– Возьмите! – Зоя протянула Асе коробочку.
– Спасибо! – сказала Ася.– Но это ты зря.
– Почему зря? – строго сказала Зоя.– За ними знаете какая давка была. Один парень взял двадцать штук.
– Спекулянт, наверное…
– Я тоже так подумала. Хотя, может, и жене? впрок, лет на пять… Есть же заботливые! – Она снова затолкала все в чемодан.– Ну, я тронулась. Будете в Ростовской области – заезжайте. Сядете вечером в поезд, утром в Сальске.
– Спасибо,– ответила Ася.– Может, когда и занесет судьба.