Всего за 49.9 руб. Купить полную версию
– Был талантливый парень из военных газетчиков. Пришел в мирскую печать и ничего не понял. Пишет, пишет, громит, кромсает всех и вся, а жизнь идет своим путем… Ну кого-то там сняли, кому-то дали выговор, но в целом мир не пошевелился из-за Бориных опусов. Что естественно и нормально. Боря затосковал, запил, а потом решил, что надо начинать с малого, с частного, стал мелочиться, стал занудой. Там ворота скрипят, здесь гвоздь торчит. Тот не с той женщиной спит, а эта слишком откровенно бюст показывает. И все верно. Он хорошо все подмечал, все видел будто и правильно. Но надоел… А потом эта вздорная идея – морально очистить собственный коллектив. Ват и пошли записки – каждому личное разоблачение. Эта, твоя, видимо, предназначалась Меликянцу…
– Вот как! – воскликнула Ася.– Мне с ним рекомендовано поговорить.
– Не моги! – закричал Олег.– Ни в коем разе Боря и он ненавидели друг друга, считали себя противоположностями, а в сущности, оба превратились в бездельников. Только Меликянц хамства по отношению к начальству никогда не допускал и не допустит потому, что весьма дорожит своим благополучием. Отчего и здравствует. Но тебе он не нужен. Начнет с того, что расскажет о своем прадеде, который один на всем Кавказе правильно варит мамалыгу. Спросит, знаешь ли ты своих предков. Если не знаешь, он оскорбится. Услышишь монолог об утрате корней и стыдливое признание, что он пишет на эту тему статью, Не пишет, говорю сразу. Он давно разучился писать. Потом будут восточные тосты, здравицы, Монтень. Он спросит твое отношение к "Опытам", а у тебя отношения нет, и тебе станет стыдно. Григол покачает головой и начнет врать, что читает Монтеня в подлиннике и с карандашом. Потом покажет тебе притчу, написанную будто бы только что после последней планерки. Притче десять лет, и он ее время от времени освежает и перепечатывает. В ней столько же мудрости, сколько в твоей пудренице, поэтому закрой ее, и пошли. Не хочу больше ни слова про Григола Меликянца. Он долгожитель, а у нас с тобой времени мало.
– Что купим? Водку или шампанское? – спросила Ася, когда они вошли в магазин.
– Ты второе, я первое, а Таська принесет соленых грибов и рыбы…
– Прелесть! Ты знаешь, Мариша первую часть делает а-ля трудные времена – винегрет, черный хлеб, брынза. А чай у нее будет с "Наполеоном".
– "Наполеон" я люблю. Единственные пирожные, которые…
– Глупый! "Наполеон" – это французский коньяк.
– Она что – сдурела? Такие деньги…
– Ничего подобного. Это подарок от маклера, который был счастлив устроить ей квартирный обмен!
– Слушай, а может, и мы купим коньяк? А то будем выглядеть бедными родственниками?
– Нет! Мы купим водку и не будем так выглядеть, потому что мы с тобой не маклеры и не гордимся, что нас пригласили… Мы просто идем к старому друг Марише с чем бог послал… Остановись, голубушка! И слушай… Я счастлив, совершенно так же, как тот маклер, которого пригласили. Я счастлив, Ася, и не знаю, чем это кончится. Но с тех пор как она здесь, у меня все валится из рук. Я так и не написал сегодня ни строчки.
– Я думала, это давно кончилось, еще тогда…
– Ничего не кончилось, Аська.
– Плохо, Олег. Сейчас это еще хуже, чем прежде.
– Еще хуже… Но, черт возьми, что я могу с собой поделать, если я счастлив от одного сознания, что могу ее встретить на улице, в метро, что стоит мне взять трубку – и я ее услышу?..
– Что же будет? – тихо спросила Ася.
– Жить будем, жить! И радоваться, что жизнь еще способна преподносить нам подарки…
– Ничего себе подарочек…
– А ты думала! Это такой подарок, такой… Я ведь даже не подозревал, серый я лапоть, что так у меня еще может быть. Мне кричать иногда хочется! Эге-гей!
Какая-то тетка на них покосилась.
– Ты потише! Все смотрят на меня и удивляются твоему выбору.
– Я тебя тоже люблю,– сказал Олег.– Ты, Ася, хороший парень…
– Негодяй! Я тоже ничего себе дамочка, меня в поезде знаешь как один кадрил…
– А ты ему дала по морде…
– Ты считаешь, что следовало?
– Сам не знаю… Хотя ты ведь не могла поступить иначе… Ты у нас правильная девочка!
– Правильная в смысле мировая – это комплимент, в смысле порядочная – жуткое оскорбление.
– Слушай, как здорово, что ты приехала!
– Ты уже говорил.
– Хочешь сказать, что я тебе много сказал?
– Сам ведь все знаешь, чего спрашиваешь?
– Таське не проговорись…
– Я для этого приехала. Раскрыть ей на тебя глаза.
– Извини, мать.
– Бог тебя простит, бог… Слушай, Олег, а может, тебе не надо ходить к Марише?
– Если ты приехала меня учить, возвращайся за хребет. Уезжай!
– А если все-таки не ходить?
– Пустой разговор. Я уже иду.
***
Полинины котлеты прошли на "ура". Правда, "трудные времена" из-за них не получились, но после мяса и первых рюмок все стали добрее, шумнее – ну совсем студенческая компания. Ася вначале волновалась из-за Олега, а тут успокоилась. Олегова Тася влюбленно смотрела на Маришу, сам Олег сцепился с Вовочкой по поводу каких-то редакционных дел, а в общем, не стоило обращать внимания на его бред. Это был всего лишь рецидив молодости, и ничего страшного произойти не может. Мариша этого не позволит. Вот сестра ее, Светлана,– форменный бес. Как это она учудила? Пили за дружбу. Полезли друг к другу целоваться. Кто-то потянулся к ней.
– Ради бога! – сказала Светка.– Ради бога! Я не с вами, я против вас.
– За что? – завопили.– За что нас не любит молодежь?
– А за что вас любить? Вас никто не любит, вы самоудовлетворяющиеся. Те, кому шестьдесят, считают, что вы им чужие. А я считаю, что вы и с нами не родственники.
– Почему? – возмутился Олег.– Потому что ради вас разгребаем дерьмо?
– Дерьмо-то ваше,– спокойно сказала Светка.– Так что нечего… И вообще пейте и целуйтесь. Хорошее занятие после саночистки.– И она ушла, неся на вытянутой руке грязные тарелки, и мазнула по лицу Священной Коровы длинными волосами. Священной Коровой называли Анжелику Ченчикову, ветерана редакции, которую, как священных коров в Индии, никто давно не смел трогать. Она пересидела стольких редакторов, она налетала и наездила миллионы километров, а если же взять все написанное ею за двадцать пять лет работы, то, может, и правда можно было перекрыть расстояние до Луны, как шутили (или язвили?) на редакционном капустнике. Нет, все-таки шутили язвить было опасно – Корова лягалась. Но тут, когда Светка произнесла свой монолог, она промолчала. Плеснула в рюмку водочки и выпила сама с собой. Увидела, что Ася смотрит на нее, и сказала:
– Девица с жалом. Если Мариша, по идее, пчелиная матка, то это пчела-воин, запрограммированная убивать.
– Мы тоже кусались в свое время.
– Мы и сейчас кусаемся. Жала нет. Вот в чем горе. Кусаемся вставными челюстями.
– Это ты не про себя, конечно? – засмеялась Ася.
– Что я, идиотка, говорить про себя? О себе я мнения высокого, ты это заруби на носу, поскольку мы теперь в одном стаде. А я, как ты знаешь в нем Корова Священная. Да, да, да… Я знаю. Меня так зовут уж десять лет. И я горжусь этим. Ты еще попотеешь, пока заработаешь такое название… А может, и не заработаешь? Кто тебя знает? Вас, уральцев, тут много. А Священная только я. – Ты от скромности не умрешь…
– Я знаю, как я умру. После какой-нибудь дружеской попойки у меня лопнет к чертовой матери какой-нибудь сосуд. Похриплю дня три – и в дым…
– А ты не пей.
– Разве я пью? Наливаю по капле, да и то редко. Меня разволновала эта змея. Что она понимает в дерьме? Вся беда в том, что по нему не видно, кто его оставил. "Дерьмо-то ваше!" А сама после себя тарелки не вымоет…