Рю Мураками - Мисо суп стр 15.

- В школе у меня был один приятель. Он всех доставал ужасно, и его все тихо ненавидели, а учителя вообще махнули на него рукой. В конце концов его выгнали из школы за то, что он порезал школьного директора канцелярским ножом - все лицо ему исполосовал. Похоже, что в семье у этого парня были серьезные проблемы. Я, правда, подробностей не знаю, он мне не все рассказывал. Короче, я как-то пришел к нему в гости. Ну, его мать выходит и так вежливо-вежливо со мной: "Ах, как мило, что вы пришли. Вы у нас такой редкий гость" и все такое. Дом у них был приличных размеров. У каждого - отдельная комната, и все комнаты просторные, намного больше, чем эта, в которой мы сейчас сидим. У того паренька в комнате стоял компьютер последней модели со всеми возможными по тем временам примочками. Со всеми! Я даже позавидовал ему. Но вот атмосфера в их доме была неприятной. Чувствовался какой-то изъян, что ли.

Мать моего приятеля принесла нам чай и печенье и снова обратилась ко мне - я же как бы гость - с соответствующими случаю вежливыми словами. Типа "я вам так благодарна за то, что вы всегда помогаете моему сыну" или что-то в этом роде. А он вдруг ее перебивает на полуслове и говорит: "Ладно, хватит. Иди отсюда". Ну она тогда говорит: "Ну что же. Не буду вам мешать" и уходит. Я ей вслед: "Спасибо за гостеприимство", а мой приятель подождал, пока она из комнаты выйдет, и говорит с невозмутимым видом: "Между прочим, она меня в детстве резиновым шлангом лупцевала, а иногда - трубкой от пылесоса. И зажигалкой поджигала…" и показывает следы от ожога на предплечье. "А моему младшему брату она никогда ничего такого не делала". На этом разговор о его матери закончился, мы принялись за новую компьютерную игрушку. Потом мне захотелось в туалет, так что мы засейвили игру и я вышел из комнаты. В полутемном коридоре стояла его мать и смотрела на меня с каким-то странным выражением на лице, потом вдруг будто опомнилась, улыбнулась: "Вам в туалет? Это в конце коридора. Вон там, видите?" и рассмеялась пронзительно. От ее смеха у меня по всему телу волосы дыбом встали.

Так вот. Мы с этим приятелем время от времени ходили в гейм-центр. Обычно мы с ним занимали какой-нибудь автомат и играли до упора. Ну, иногда другие ребята, которые тоже на этом автомате поиграть хотели, подходили и говорили в общем безобидные вещи, типа "вы уже два часа играете, дайте и другим поиграть". У него тогда такое лицо становилось, что сразу было ясно - этот парень может сделать что угодно и за себя не отвечает. А у Фрэнка лицо в десять раз хуже. Смотришь и в ту же секунду понимаешь, что все для тебя кончено.

- Что значит хуже? Страшное, что ли? - спросила Джун.

- Страшное, конечно, да не в этом дело, - ответил я. - Страшные лица у якудзы бывают, но это не тот случай.

Мне было никак не объяснить Джун, что я имею в виду. Кроме того, вовсе не факт, что кто-нибудь другой, познакомившись с Фрэнком, почувствовал бы то же самое, что я. Если бы, например, Фрэнк остановил днем кого-нибудь на улице и попросил бы сфотографировать его на память, этот кто-нибудь скорее всего подумал бы, что вот прямо перед ним стоит небогатый, но милый и обходительный иностранец.

- Ладно, это все неважно. Вряд ли я смогу тебе объяснить. Просто поверь мне на слово. Фрэнк - очень странный парень. Или это тоже непонятно?

- Конечно, непонятно. Я же в отличие от тебя с иностранцами почти не общалась. А чтобы понять, что перед тобой именно "странный" иностранец, для начала неплохо познакомиться хотя бы с десятком самых обычных, - сказала Джун.

С этим ее высказыванием было трудно не согласиться. Японцы мало что знают об иностранцах. Один мой недавний клиент был из Техаса. Как-то раз он мне сказал, что поехал развлекаться в Сибуя и был поражен тем, что там увидел. "Я иду по улице, - рассказывал он, - и у меня такое ощущение, будто я в нью-йоркском Гарлеме. Кругом молодежь в хип-хоп прикиде, все с плеерами, в наушниках. Некоторые гоняют на скейтбордах…" Но самым удивительным ему показалось то, что никто из этих одетых по последней хип-хоповской моде мальчиков не мог связать и двух слов по-английски. Этот же клиент на следующий день после своего похода в Сибуя спросил у меня: "Может, они чернокожих любят?" Но я не знал, что ему ответить. Да и что можно тут ответить? Я же не могу просто сказать, что некоторые молодые люди считают, будто подражать "афроамериканз" - это круто. Между прочим, многие вещи, которые иностранцам кажутся удивительными, на ура проходят среди здешнего населения.

- Слушай, может, пойдем прогуляемся? - предложила Джун.

Мы оделись и вышли из квартиры. Я только успел повернуть ключ в замке, и тут Джун вдруг сказала: "Ой, что это?" и показала пальцем на дверь. На двери чернело нечто размером с половину почтовой марки. По виду оно напоминало обрывок запачканной бумаги. Я почему-то сразу же подумал, что это, наверное, кусочек человеческой кожи…

- Кенжи, ты знаешь, что это? - опять спросила Джун, внимательно рассматривая темное пятнышко на двери.

- Откуда мне знать? - ответил я и потрогал пятно пальцем. Его поверхность оказалась неприятно шероховатой. - Наверное, эту штуку сюда ветром занесло.

Впрочем, скорее всего, ветер здесь был ни при чем. Мне пришлось подковырнуть эту дрянь ногтем, потому что она прилипла к железной двери, будто клеем была намазана. Когда я все-таки ее отодрал, на двери остался небольшой грязный след. Отодранный клочок я бросил на лестницу. Сердце мое колотилось как бешеное. Чувствовал я себя отвратительно, но решил не показывать виду, чтобы Джун не догадалась.

- Интересно, когда я пришла, эта штука тут уже была? Не могу вспомнить… - задумчиво произнесла Джун, когда мы спускались по лестнице.

"Человеческая кожа. Как пить дать, - уныло думал я. - А наклеил ее не иначе как Фрэнк.

Только чья же это кожа? Школьницы или бомжа? А может, он за вчерашний вечер успел еще кого-нибудь пришить и это кожа с еще не найденного трупа?" - Я совершенно растерялся, от этих мыслей меня начало подташнивать.

- Кенжи, - Джун остановилась на несколько ступенек ниже меня, - что у тебя с лицом? Ты выглядишь как покойник.

Я не смог выдавить из себя ни слова. Джун обеспокоенно сказала:

- Слушай, давай домой вернемся. Такой ветер сегодня холодный.

А у меня в голове вертелась одна-единственная мысль: "Если это действительно человеческая кожа и ее действительно наклеил на мою дверь Фрэнк, зачем же я тогда ее выкинул?" Но правда заключалась в том, что я не хотел держать в руке эту гадость ни одной лишней секунды.

- Все, пойдем обратно домой. - Джун легонько похлопала меня по плечу.

- Нет, - наконец с трудом выдавил я. - Пошли лучше погуляем.

Пока мы не спеша прогуливались, держась за руки, я все время думал о том, что Фрэнк сейчас откуда-нибудь неотрывно за нами наблюдает. Джун то и дело с озабоченным видом посматривала на меня, но так ничего и не сказала.

А ведь на том клочке наверняка остались отпечатки пальцев… И это совершенно точно была никакая не бумага… Разве может такая штука взять и приклеиться сама собой на дверь? Небольшой клочок в половину почтовой марки, не ветром же его принесло, а даже если и ветром, почему именно на мою дверь, и почему он так плотно приклеился? Не потому ли, что кто-то пришел и специально его наклеил…

"Это предупреждение", - подумал я. А кому придет в голову делать мне предупреждение? Только Фрэнку. Может быть, эта штуковина, присобаченная на мою дверь, означает, что если я что-нибудь неожиданное выкину, то меня постигнет участь бомжа и старшеклассницы. Я сразу же представил себе Фрэнка, который с бесстрастным лицом наклеивает липкий от крови кусочек кожи на железную дверь, приговаривая: "Кенжи, ты ведь понимаешь, что я хочу этим сказать". Поступок вполне в его стиле. Я вообще по натуре пессимист и уже давно не жду от жизни ничего хорошего. Мои друзья часто делают мне на этот счет замечания. Но мне кажется, что это не врожденная черта, а приобретенная. Просто я тяжело пережил раннюю смерть отца.

Все плохое, что происходит в нашей жизни, зарождается и развивается в какой-то другой плоскости, и мы не можем заранее это почувствовать или предугадать. А потом в один прекрасный день это плохое просто происходит с нами, и все. И предотвратить уже ничего нельзя. Это то, что я для себя уяснил после того, как умер мой отец.

Мы вышли на большую улицу и растворились в толпе. Нас вынесло к станции "Мэгуро". Джун хоть и заметила, что со мной не все в порядке, ничего не говорила и не задавала лишних вопросов. У нее тоже всякое в жизни бывало. Родители ее развелись, когда она была еще совсем мелкой. Так что ей пришлось научиться сдерживаться. Маленьким ребенком она уже знала, что даже если тебе плохо, одиноко и ты умираешь от страха, говорить об этом с другими людьми не стоит.

Иногда мне кажется, что в этой стране такие вот "ушибленные", как мы с Джун, скоро станут подавляющим большинством. Уже и сейчас все понимают, что человека, который не в состоянии самостоятельно решать свои проблемы и ни разу не пережил стрессовой ситуации, нельзя назвать по-настоящему взрослым. И хотя японскую молодежь до сих пор принято называть "ранимой и не готовой к трудностям", мне кажется, что совсем скоро все изменится…

Я достал мобильник и набрал номер редакции в надежде, что мне удастся разузнать что-нибудь о Фрэнке:

- Алло. Здравствуйте. Ёкояма-сан?