Всего за 549 руб. Купить полную версию
Джек лежал на кровати посреди всего этого великолепия, словно ему снился сон про мир татуировок. Алиса тем временем открыла дверь Сами Сало и пустила его внутрь, в этот самый мир. Как она и предполагала, Сами был "мясник", Алиса сразу поняла это - она словно заранее знала, что мужчина глаз не сможет отвести от ее работ, качество которых он не в силах повторить.
- Значит, уговор у нас будет такой... - начал было Сало, но запнулся. На Джека он даже не посмотрел - все его внимание сосредоточилось на "блестках".
Сами Сало был пожилой изможденный человек с мрачным, пронзительным взглядом, одетый в синюю моряцкую шапку, натянутую по самые уши, и в морской же синий бушлат. Путь с первого этажа на четвертый он проделал, не снимая одежды, и с него градом катился пот. Он не сказал больше ни слова, а только смотрел на Алисину работу.
Наверное, больше всего ему понравились иерихонская роза и "Ключ к моему сердцу" (ключ, лежащий на груди обнаженной девушки, - а где для него замочная скважина, догадайтесь сами; это была уникальная обнаженная девушка среди Алисиных "блесток", она единственная стояла к зрителю передом), но он не мог выбрать, какая из татуировок лучше.
Выражение лица у Сами Сало стало такое, что с него можно было писать еще один вариант "Грехопадения".
- Так, значит, какой, вы говорите, у нас будет уговор? - прервала Алиса его раздумья.
Сало снял свою шапку таким жестом, словно собирался отвесить Алисе земной поклон. Затем он расстегнул бушлат, но кланяться не стал. Под бушлатом обнаружился грязно-белого цвета свитер, из-под воротника которого вылезала костяная рука, сжимавшая Сами горло. Мама состроила такую гримасу, что Джек решил - хуже такой композиции в искусстве татуировки не может быть просто ничего. Слава богу, остальной скелет остался скрыт под свитером.
Если у Сами и были другие татуировки, Джек и мама их не увидели - да тот и не собирался их показывать.
- Уговор будет такой, - снова начал Сами, - я рассказываю вам про Партитурщика, а вы выметаетесь вон из города. Мне плевать куда.
- Мне жаль, что ваши дела идут неважно, - сказала Алиса.
В ответ Сами просто кивнул. Джеку стало стыдно за несчастного, и он зарылся с головой под подушку.
- Я прошу прощения за свою жену, она грубо говорила с вами в ресторане, - наверное, сказал Сами. - Она несколько отвыкла выходить в ночные смены.
Ага, значит, та невежливая официантка в "Сальве" - его жена, подумал Джек, не вытаскивая головы из-под подушки. Кажется, так же подумал наш четырехлетний мальчик, мир взрослых не так уж и плох - если сравнивать его с миром под подушкой. Даже Джек сообразил, что Сало гораздо старше своей жены, она годилась ему в дочери.
После обмена извинениями в повестке дня остался только один вопрос.
- Амстердам, - сказал "мясник". -Я ему вывел чего-то Баха на спине, а он мне сказал, что едет в Амстердам.
- Мы с Джеком покинем Хельсинки незамедлительно, как только купим билеты, - ответила Алиса.
- У вас большой талант, - сказал Сало; судя по голосу, решил Джек, он говорил уже из коридора.
- Спасибо, господин Сало, - ответила Алиса, закрывая дверь.
Неплохо - в Амстердам они и так собирались. Джек места себе не находил - так ему не терпелось увидеть одноногого Тату-Петера.
- Но нам еще надо зайти в церковь Святого Иоанна, Джек, - сказала мама. Джек-то думал, они идут покупать билеты на паром, но не угадал. - Там твой папа играл на органе. Надо нам хотя бы поглядеть на нее.
Они стояли в гавани, ветви деревьев клонились к земле под грузом прошедшего ночью снега.
- Johanneksen kirkko, - сказала Алиса таксисту. Ого, подумал Джек, мама выучила название церкви по-фински!
Церковь оказалась огромной - готическое здание красного кирпича с двумя башнями, шпили как близнецы, сверкают зеленым на зимнем солнце. Скамьи были из в меру светлого дерева, такого цвета у Ханнеле волосы под мышками, подумал Джек. Войдя в церковь, они услышали приветственный звон колоколов, и Алиса сказала сыну, что колокола исполняют первые три ноты генделевского Те Deum.
- До-диез, ми, фа-диез, - прошептала мальчику бывшая хористка.
Над круглым алтарем висела большая картина - обращение Павла на пути в Дамаск. Орган на 74 регистра построила фирма "Валькер" из Вюртемберга в 1891 году, в 1956-м его реставрировали. Джек не очень хорошо понимал, что такое регистры, и не мог сказать, какая разница между органами с большим или меньшим их числом - делается ли от этого звук богаче или громче. Органы и вообще не очень-то интересовали мальчика - на органе играл его отец, а его образ мама старательно демонизировала.
В Хельсинки в тот день стояла великолепная погода, и солнечный свет, падая сквозь витражи, играл на полированных органных трубах - казалось, орган сам по себе, без органиста, вот-вот взорвется фейерверком божественных звуков. А тут и органист вышел их встречать, наверное, Алиса с ним заранее договорилась. Звали его Кари Ваара, приятный открытый человек с растрепанными до невозможности волосами - казалось, секунду назад он высунул голову в окно курьерского поезда. Он все время нервно складывал руки в замок, словно с минуты на минуту собирался сделать некое признание, которое должно навсегда изменить его жизнь, или благоговейно упасть на колени перед чудом, которое только что лицезрел.
- Твой папа - чрезвычайно талантливый музыкант, - сказал Ваара Джеку таким тоном, будто почитал Уильяма превыше всех других органистов. Джек в ответ только молчал - он не привык, чтобы его отца хвалили, а тем более восхищались им. Голос Ваары звучал как самые низкие органные регистры. - Однако же талант нуждается в пище, иначе он иссякает.
- Мы знаем про Амстердам, - вставила словечко Алиса. Наверное, она опасалась, что Кари Ваара раскроет случайно какую-то тайну, которую Джеку знать не стоит.
- Дело не просто в Амстердаме, - почти пропел органист. Джек оглянулся на орган, он почти верил, что тот сейчас сам по себе сыграет что-нибудь в тон словам Кари. - Он будет играть в Аудекерк.
Кари Ваара говорил об этом с чрезвычайным почтением, и если от Джека весь величественный подтекст ускользнул, то мама обрадовалась услышанному.
- Я полагаю, тамошний орган какой-то очень особенный, - сказала она.
Кари Ваара сделал глубокий вдох, будто снова собирался высунуть голову в окно курьерского поезда:
- Орган церкви Аудекерк гигантский.
Наверное, Джек закашлялся, потому что Кари снова обратился к нему:
- Я сказал твоему папе, что самый большой не обязательно значит самый лучший, но он еще молодой человек, и в его возрасте требуется во всем убеждаться лично.
- Это верно, он во всем всегда хотел убедиться лично, посмотреть, так сказать, своими глазами, - подпела Алиса.
- Это не всегда плохо, - полувозразил Ваара.
- Это не всегда хорошо, - отрезала Алиса.
Кари Ваара наклонился к Джеку, мальчик унюхал запах мыла, которым тот недавно мыл руки.
- Может быть, у тебя тоже есть талант органиста.
Ваара разжал руки и распахнул объятия, словно хотел обнять изделие фирмы "Валькер".
- Хочешь попробовать поиграть?
- Только через мой труп, - сказала Алиса, беря Джека за руку.
Они направились к выходу, сквозь раскрытые двери было видно, как сверкает на снегу солнце.
- Миссис Бернс! - крикнул им вслед Ваара (Джек подумал - а когда это мама успела сказать ему, что она миссис Бернс?). - Говорят, что тот, кто играет в Аудекерк, играет для двух типов людей - для туристов и для проституток!
- Не надо при Джеке, - бросила Алиса через плечо. У тротуара их ждало такси - им было пора покупать билеты.
- Я только хотел сказать, что Аудекерк находится в квартале красных фонарей, - извинился Ваара.
Алиса споткнулась и сильно сжала руку Джека.
Сначала они думали переплыть на пароме из Хельсинки в Гамбург, а уже оттуда поездом добраться до Амстердама. Но это был долгий путь, а может, Алиса опасалась, что ей захочется остаться в Гамбурге надолго - так ей хотелось увидеться и поработать с Гербертом Гофманом (и если бы так случилось, кто знает, вернулись ли бы они в Канаду, и Джек никогда не попал бы в школу Св. Хильды со всеми ее прелестями). Алиса столько отправила Герберту открыток, что Джек запомнил адрес - Гамбургерберг, дом 8. И в самом деле, если бы они отплыли в Гамбург, увидели бы маяк Санкт-Паули, Реепербан и "Тетовирштубе", салон Герберта Гофмана на Гамбургерберг, дом 8, - они бы там и остались.
Но они нашли место на грузовом судне, отплывавшем из Хельсинки прямо в Роттердам - в те дни грузовые суда частенько брали пассажиров, на них имелись лишние каюты. А из Роттердама до Амстердама совсем недалеко на поезде. Джек хорошо запомнил ту поездку - шел дождь, многие поля вокруг дороги затопило. Стояла зима, но снега нигде не было, и казалось, весна никогда не настанет, при такой-то погоде! Алиса сидела, прислонившись лбом к стеклу.
- Мам, стекло же холодное, - сказал Джек.
- А мне приятно, - ответила Алиса, - наверное, у меня жар. Джек захотел потрогать ей лоб - надо же, вроде совсем не горячий. Мама закрыла глаза и задремала. Сиденье через проход занимал какой-то бизнесмен, он все поглядывал на Алису, тогда Джек уставился на него своим неморгающим взглядом и сидел так, пока тот не отвел глаза. Уже в четыре года он мог у кого угодно выиграть в гляделки.
Джек был весь в возбуждении от мысли, что вот-вот увидит одноногого Тату-Петера, а еще пытался вообразить себе размеры органа в Аудекерк. Но вдруг ему пришло в голову задать маме совсем другой вопрос.
- Мам, - прошептал он. Она не услышала, он повторил погромче.