Всего за 549 руб. Купить полную версию
Официантка, невысокая, плотно сбитая женщина в одежде на пару размеров меньше, чем следовало, тяжело вздохнула. Казалось, у нее болят ноги - каждый шаг вызывал на ее лице гримасу - и дрожат руки, меж тем на вид она была Алисина ровесница. Под фартуком у нее висело полотенце, им она и принялась вытирать стол в ответ на Алисин вопрос.
- Крошка, вот что я тебе скажу, - шепотом обратилась официантка к Алисе, - зачем тебе Сами? Он ведь и сам знает, как тебя найти.
Алиса и этого не ожидала. Может быть, она не поняла, что официантка знает, что она и есть та женщина из "Торни". Впрочем, опознать их было не слишком сложно - ну кто еще в Хельсинки больше них походил на молодую красивую женщину с американским акцентом и маленьким ребенком.
- Я хочу познакомиться с Сами Сало, - сказала Алиса. - Я хочу узнать, не делал ли он татуировку одному моему знакомому.
- А вот Сами Сало вовсе не хочет с тобой знакомиться, - сказала официантка. - Ты отбиваешь у него клиентов, у него падают доходы, и если ты думаешь, что он этим доволен, ты сильно ошибаешься. Так говорят.
- Как я погляжу, ты очень внимательно слушаешь, что тут у вас говорят.
Официантка повернулась к Джеку.
- Я вижу, ты устал, - сказала она. - Ты высыпаешься? Тебе не мешает спать вся эта татуировочная суета?
Мама встала из-за стола и протянула руку Джеку. Ресторан был полон народу, было очень шумно - финны умеют галдеть за вином и едой, так что Джек не расслышал, что мама сказала официантке в ответ. Судя по всему, смысл был вроде "спасибо за заботу", а может, и вовсе наоборот, "если зайдешь ко мне в "Торни", я с удовольствием сделаю тебе татуировку в таком месте, что будешь вопить от боли". А может быть, Алиса попросила ее передать Сами Сало весточку - даже Джек сообразил, что они друзья.
Больше они в "Сальве" не ходили, ели в "Торни", а Американский бар и вовсе стал им родным домом.
Но как же церковь, думал частенько Джек, ложась в кровать. Почему они никого не спрашивают про орган, на котором папа играет в Хельсинки (ведь должен же он где-то играть на органе)? Где же обесчещенные юные девушки, которым выпало несчастье повстречаться с Уильямом? И где и что Сибелиус?
Джек порой думал, что мама уже устала искать папу или, хуже, стала бояться того, что будет, если они его найдут. Может, ей стало ясно, как это будет жутко - в конце концов увидеться с Уильямом лицом к лицу, но для того лишь, чтобы он просто пожал плечами, повернулся спиной и ушел прочь. Ведь Уильям уже знает, конечно, что они его ищут, это точно, мир органистов и татуировщиков так тесен. А что будет, если Уильям сам решит найти их? Что они скажут ему тогда? Ведь им придется задуматься, а в самом ли деле они хотят жить с ним, в самом ли деле хотят, чтобы он перестал от них бегать? И если да, то где они хотят с ним жить?
Хельсинки - не лучшее место для людей, неуверенных в себе, а Алиса, кажется, как раз переживала острый приступ неуверенности. Если ей нужно было ночью в туалет, она будила Джека и требовала, чтобы он шел с ней, даже если ему не хотелось, и не разрешала покидать номер без нее, так что несколько раз Джеку приходилось писать по ночам в раковину (он не хотел будить маму). А когда мама вечерами ловила клиентов в Американском баре, Джек этаким впередсмотрящим на мачте парусного судна должен был следить за ней из лифта, который, казалось, навечно застрял на втором этаже (его никто и не думал чинить).
Когда Алиса находила очередного клиента, то оборачивалась и кивала Джеку (сквозь решетки шахты лифта мальчик выглядел птицей в клетке). Джек провожал ее взглядом, пока она вела клиента к лестнице, а потом выходил из лифта и бежал на четвертый этаж. Когда мама и клиент появлялись у дверей номера, Джек уже поджидал их там.
- Ба, какие люди! - всякий раз говорила мама. - Джек, уж не за татуировкой ли ты пожаловал?
- Нет, спасибо, - всякий же раз отвечал Джек. - Я слишком мал для этого. Мне бы только посмотреть.
Наверное, этот спектакль выглядел глупо, но мама с Джеком твердо решили играть его для каждого нового гостя, который сразу понимал, что Джек и мама - неразлейвода.
К концу третьей хельсинкской недели Джек совершенно позабыл о Сибелиусе. Его внимание отвлекли две юные девушки (судя по виду, еще какие бравые), которые однажды вечером подошли к Алисе в баре. Они попросили сделать им обеим татуировку - одну на двоих. Правда, стоя в лифте этажом выше, Джек плоховато расслышал их разговор.
- Татуировка - это вам не торт, ее нельзя заказать одну на двоих, - так, показалось Джеку, ответила мама.
- Ерунда, еще как можно, - ответила более высокая из девушек, а другая, кажется, сказала:
- Мы все на свете делили на двоих, даже вы-сами-знаете-что!
Джек увидел, как мама отрицательно качает головой - как-то необычно. Он уже видел, как мама отказывает чересчур пьяным юношам и компаниям из двух-трех человек - вход к ней в номер был строго по одному. Но эти две девушки выглядели как-то иначе, казалось, Алисе неловко с ними, Джек подумал, что мама, наверное, говорит с ними не в первый раз.
Алиса резко встала, повернулась и пошла прочь. Но бравые девушки - Высокая и Невысокая - пошли вслед за ней, ни на миг не закрывая рта. Увидев, что мама ступила на лестницу, Джек вышел из лифта. Высокая и Невысокая следовали за мамой по пятам.
- Мы же достаточно взрослые, не так ли? - спрашивала Высокая.
Алиса, не оборачиваясь, снова отрицательно покачала головой, но девушки не отставали.
- А вот и Джек, ведь это ты, правда, - сказала Невысокая, увидев мальчика на лестничной площадке. Джеку показалось, что девушка знала, где его искать. - Мы с подругой учимся музыке, я занимаюсь хоровым пением и органом.
Алиса застыла, словно обратилась в камень. Девушки догнали ее между первым и вторым этажами. Джек ждал маму на площадке второго, смотря вниз на всех троих.
- Привет, Джек! - сказала Высокая. - А я играю на виолончели.
Она была чуть ниже Ингрид My и не такая невозможно прекрасная, но руки у нее были такие же длинные. У нее были вьющиеся светлые волосы, подстриженные очень коротко, как у мальчика; носила она хлопчатобумажную водолазку, а поверх нее - толстый старый свитер, вышитый северными оленями.
Невысокая была довольно полная, миловидная, ее длинные черные волосы ниспадали на грудь. На ней была черная мини-юбка, черные колготки, черные сапоги до колен и черный свитер с треугольным вырезом (на пару размеров больше, чем нужно), на вид очень мягкий, ничем не вышитый.
- Вы учитесь музыке, вот оно что, - повторила Алиса.
- В Академии имени Сибелиуса, Джек, - сказала Высокая. - Ты слыхал о такой?
Мальчик ничего не ответил, пристально смотря на маму.
- Имени Сибелиуса... - сказала Алиса таким тоном, будто слово резало ей горло.
Невысокая девушка подняла глаза и улыбнулась Джеку.
- Да, ты, конечно, Джек, кем же еще тебе быть, - сказала она.
Высокая взбежала по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, встала перед Джеком на колени и приставила ладони к его лицу, словно рамку к портрету. А руки у нее потные, подумал мальчик.
- Да вы только посмотрите на него, - сказала она; от нее пахло фруктовой жевательной резинкой. - Будь ты побольше, был бы вылитый отец.
Тут к ним присоединились мама и Невысокая.
- Руки прочь, - сказала Высокой мама, та встала и сделала пару шагов назад.
- Прости, Джек, - сказала она.
- Чего вам надо? - спросила мама.
- Мы же сказали, татуировку, - ответила Невысокая.
- А еще мы хотели посмотреть на Джека, - призналась Высокая.
- Надеюсь, Джек, ты не против, - сказала Невысокая.
Однако Джеку было всего четыре года от роду! Разве мог он с такой точностью запомнить, что говорили Высокая и Невысокая? Разве не более вероятно, что несколько дней - да что там дней, недель или месяцев - спустя он спросил маму, о чем они тогда говорили на лестнице отеля, а мама в ответ сообщила ему ровно то, что считала нужным? Может быть, он "запомнил" вовсе не слова Высокой и Невысокой, а то, что ему хотела вложить в голову Алиса - а именно мысль о том, что Уильям навсегда их бросил. И уж с тех пор ничто не могло изменить это "воспоминание".
Были дни, когда Джек Бернс чувствовал, будто он снова стоит на той самой лестнице - не только потому, что лифт в "Торни" не работал вовсе не временно, а еще и потому, что Джек многие годы потратил на то, чтобы отличить друг от друга двух человек: своего отца, каким его хотела представить мама, и своего отца, каким он был на самом деле.
Джек вот что хорошо запомнил: когда мама снова двинулась вверх по лестнице, он взял ее за руку и уже не выпускал до самого четвертого этажа. Девушки из музыкальной академии шли вровень с ними. Джек понял, что мама очень взволнована - у двери она долго рылась в карманах, ища ключ. Она забыла, что ключ-то у Джека - по сценарию эту часть реквизита должен был представлять зрителям он.
- Вот, держи, - сказал Джек, отдавая маме ключ.
- Зачем ты его взял, мог же потерять, - сказала мама. Джек не знал, что и думать, еще ни разу он не видел маму такой рассеянной.
- Мы просто хотели посмотреть на Джека, - как бы продолжая разговор, сказала Высокая.
- Но потом мы решили заодно сделать и татуировку, - сказала Невысокая.
Алиса впустила их в номер, и снова Джеку показалось, что она ведет себя так, будто давно с ними знакома. Войдя, мама зажгла свет, а Высокая опять склонилась перед Джеком; наверное, она снова захотела прикоснуться к его лицу, но сдержалась и просто посмотрела ему в глаза.
- Когда ты вырастешь, Джек, - сказала она, - у тебя будет полным-полно девушек.
- Почему? - спросил мальчик.