Ту же мысль он повторяет метафорически: "Причина того, что реки и моря суть цари многочисленных долин, заключается в том, что первые находятся ниже последних" (66). Лао-цзы указывает на Дао как на пример смирения. Дао, по учению его, совершает великие дела, но оно не выставляет себя (51). "Не хвалиться тем, что сделано, – говорит он, – не начальствовать над другими, превосходя их, – небесная добродетель" (10, 2). Как пример или образец смирения Лао-цзы выставляет воду. "Вода, – пишет он, – давая всем существам обильную пользу, не сопротивляется ничему" (8).
Наихудшим пороком Лао-цзы считает гордость, противоположную по своему существу смирению.
Свое отвращение к этому пороку Лао-цзы выражает следующей метафорой: "Я не желаю быть гордым, как драгоценный камень" (39). Чтобы преодолеть этот порок, прежде всего, нужно не выставлять себя, признавая достоинства других. "Кто делает вид, будто много знает, – пишет Лао-цзы, – и ко всему способен, тот ничего не знает" (10, 24). "Зная много, – пишет он в другом афоризме, – жить, будто ничего не знаешь, – верх совершенства" (71). Как средство предотвращения гордости, Лао-цзы предлагает знать свое место.
4. Рассуждение Лао-цзы о почести и славе находится в тесной связи с учением его о простоте сердца и смирении. Знатность, известность и величие этого мира, по мнению Лао-цзы, не суть истинные почесть и слава, ибо они противоречат смирению Дао. Почесть и слава этого мира слишком непостоянны и неопределенны; в них нет ничего существенного, поэтому они противоестественны, а следовательно, греховны. Этот взгляд и служил исходною точкой мнения Лао-цзы, что незнатность и неизвестность есть истинная почесть и слава человека.
С другой стороны, позор и оскорбление в этом мире не есть действительный позор и оскорбление. Поэтому Лао-цзы относится к ним как к чему-то крайне призрачному: "Почесть и позор одинаково странны для мудреца" (13).
5. Лао-цзы не только проповедник простоты и смирения, но и провозвестник самоотверженного человеколюбия. Основанием этого учения служит Дао, которое не заботится о самом себе, а только о других. "Дао сотворило все существа, а добродетель кормит их; они дают им вещественную форму, а могущество совершенствует вещи" (51).
Эта любовь Дао ко всем существам (34) должна быть образцом нашего человеколюбия, которое Лао-цзы называет человеколюбием Дао.
Истинное человеколюбие должно быть самоотверженной любовью. "Святой заботится о себе после других" (7). Такое человеколюбие должно быть, по своему существу, всеобъемлющим и не должно знать границ. Эта идея выражена в следующем сравнении.
"Небесное Дао, – пишет он, – не имеет родственников (которым оно могло бы оказывать преимущество перед другими): оно всегда склоняется к добрым людям" (79). Значит, Дао чуждо несправедливости: оно ко всем относится одинаково.
Самое высокое человеколюбие – это любовь к врагам. Истинно любящий не должен исключать из своей любви даже ненавидящих его самого. "За ненависть, – учит Лао-цзы, – платите добром" (63) – учение, очень напоминающее христианскую заповедь о любви к врагам.
Конечно, лаоцзыевская формула учения и любви к врагам менее жизненна и содержательна, чем заповедь Христа, но тем не менее нельзя не подивиться тому, что эта великая гуманная истина в VI в. до н. э. была проповедана китайцам через их национального философа.
Социальная этика
Лао-цзы думал, что общество с его вождем – царем – может в значительной мере способствовать осуществлению учения об индивидуальной морали. Поэтому Лао-цзы серьезно занимается решением вопроса об общественном строе.
По мнению Лао-цзы, общественный строй требуется естественным порядком мира, и без управления никакое общество существовать не может.
Признание законности государственного строя привело Лао-цзы к признанию монархизма. Монархия, по мнению Лао-цзы, более других форм правления способна привести людей к единству, которое и есть мировой закон (27). Другими словами: как единое Дао приводит в порядок все существа, так и на земле единое управление должно приводить всех людей в единство. Царь, по мнению Лао-цзы, стоит на недосягаемой для нас высоте. "Четыре величия в мире, – пишет он, – Дао, небо, земля и царь" (25).
Это мнение Лао-цзы основано на том, что царь, стоя во главе народа и будучи повелителем его, мог бы нравственно повлиять на своих подданных; слова и дела его могли бы быть примером и образцом для всех (26). Поэтому он предлагает царю быть особенно внимательным к себе и преподает целую систему о морали царя.
Прежде всего, Лао-цзы выставляет Дао как идеал царя. Он советует царю во всех отношениях подражать Дао.
Он учит, чтобы царь соблюдал бездеятельность. Это видно из следующего изречения его: "Дао ничего не делает, поэтому оно делает все" (37). Нужно заметить, что ничего не делать или быть бездеятельным, по Лао-цзы, не значит находиться без движения, а напротив – действовать, но без праздного умствования. "Управляющий страной посредством умствования, – учит Лао-цзы, – погубит ее. Когда страна управляется без умствования, то в ней будет благоденствие" (65). Очевидно, что Лао-цзы смотрел на учение и умствование как на социальное зло. Умствования, по мнению Лао-цзы, омрачают очи разума и приводят людей в заблуждение, могущее нравственно погубить их.
Отрицательное отношение Лао-цзы ко всякого рода умствованию привело его к крайности – к полному отрицанию всякой образованности. Он думал, что образованность и просвещение нарушают счастье человека. Поэтому он советует царям держать народ в разумном невежестве (3) и естественной простоте, в которой и заключается блаженство людей.
Будучи проповедником простоты и естественности, Лао-цзы не мог сочувственно относиться к сложным законам и мелочным постановлениям: он считает их началом социального зла. "Когда в государстве много законов и постановлений, – учит он, – то число воров (то есть вообще преступников) увеличивается".
Продолжая дальше развивать свою идею о простоте и естественности, Лао-цзы доходит до отрицания богатства. Драгоценные вещи обольщают сердце человека и приводят его к желанию завладеть ими; это, в свою очередь, ведет человека к преступлению. Эта мысль очень ясно выражена в следующих афоризмах: "Чтобы люди не сделались ворами, нужно не придавать никакого значения трудно добываемым (то есть ценным) вещам" (3); "Когда будут оставлены выгоды, то воров не будет" (57).
В социальной этике более всего занимает нашего философа вопрос о войне. Этому много способствовали исторические обстоятельства, современные ему. Война, по его взгляду, незаконна, и убивать людей – непростительное преступление; война есть жестокое нарушение естественного течения природы, созданной Дао, и противна существу Дао, то есть абсолютному добру. И вот Лао-цзы пишет: "Если бы (война) была добро, то нужно было бы радоваться ей, но радуется ей лишь любящий убивать людей" (31). Следовательно, она противоестественна и преступна. Война – это величайшая несправедливость и беда. Вот почему наш философ учит: "Когда война окончится победой, то следует объявить всеобщий траур".
При таком взгляде на войну Лао-цзы не мог одобрить и орудия войны – войска. Свое полное отвращение к нему он выражает следующими словами: "Войско есть орудие нечестивых, поэтому не может быть орудием мудрых" (31).
Хотя Лао-цзы принципиально отрицает войну, но тем не менее сила современных ему исторических условий заставила его рассмотреть вопрос: какая война менее беззаконна. Он считает менее беззаконной войну оборонительную, а наиболее беззаконной – войну наступательную. Об этом очень хорошо высказано им в следующем изречении: "Когда цари и князья заботятся об обороне, то сама природа сделается помощницей их" (67).
Вот беглое обозрение нравственного учения Лао-цзы. Мнение Лао-цзы, что нравственная природа человека повреждена, но еще не лишена возможности достигнуть относительного нравственного совершенства, сразу, без сомнения, поставило его на правильную точку зрения о сущности морали. Отправляясь от этой точки зрения, он выработал себе ряд верных взглядов на сущность нравственности. Таковы, например, его учения об идеале и критериях нравственности и оценки нравственных действий человека.
Сравнивая древнейшие учения о нравственности, мы ясно увидим, что лаоцзыевская моральная система выделяется из них всех. Не будет преувеличением, если я скажу, что до появления христианства не было такого возвышенного и стройного нравственного учения, как система Лао-цзы. Правда, Шакья-Муни также проповедовал возвышенное нравственное учение; но в нем много противоречий и преувеличений, которых в системе Лао-цзы почти нет. Хотя еврейская мораль стояла, пожалуй, выше буддийской, но в ней проповедовалось учение "око за око и зуб за зуб", чего наш философ не допускал: он проповедовал самоотверженное человеколюбие и любовь к врагам (63).
Этика Лао-цзы представляет собою не какие-нибудь случайные уроки о нравственности, а строго логический вывод из его метафизической системы, которая также не лишена некоторого интереса. К ней мы теперь и перейдем.
