Пятница, 19 июля
Письмо из "Фабера и Фабера":
Дорогой мистер Моул,
Боюсь, что вынужден вернуть Вам рукопись "Гляди-ка! Плоские курганы моей Родины".
Это самая забавная пародия на английскую наивную литературную школу.
Тем не менее в данное время в наши планы публикация подобной книги не входит.
Искренне Ваш
Мэттью Эванс.
Прочтя письмо шесть раз, я разорвал его на клочки. Мистер Эванс когда-нибудь об этом пожалеет. Когда мои работы будут выставляться на аукционы в залах отелей, я велю своему агенту исключить мистера Эванса из числа покупателей.
Причины вставать не было, поэтому я провалялся в постели весь день, задаваясь вопросом, есть ли смысл продолжать жить вообще. Пандора меня презирает, я безработен и не способен вести машину по прямой линии. В семь часов вечера я выбрался из постели и позвонил Леоноре. Ответил мужчина:
– Де Витт.
– Это Адриан Моул, – сказал я. – Можно поговорить с Леонорой?
– Жена одевается, – ответил он.
Его ответ на какое-то время положил меня на обе лопатки. Образы Леоноры в различных комплектах белья замерцали в моем мозгу.
– Это крайняя необходимость, – удалось выдавить мне.
Я услышал, как он со стуком опустил трубку и крикнул:
– Дорогая, тебя. Что-то срочное про мулов.
Раздалось приглушенное проклятье, затем подошла Леонора:
– Да?
– Леонора, я в отчаянии. Можно приехать и поговорить с вами?
– Когда?
– Сейчас.
– Нет, в восемь часов у меня званый ужин, и первое блюдо – суфле из спаржи.
Почему она решила, что меня хоть как-то интересует ее меню?
– Мне нужно с вами поговорить. Я потерял работу, от моего романа отказались издатели, а вчера я разбил машину инструктора.
– Все это – жизненный опыт, – ответила она. – Вы выйдете из него более сильным человеком.
Я услышал, как ее муж что-то кричит издали.
– Мне нужно идти, – сказала Леонора. – Почему бы вам не поговорить с этой девушкой, Бьянкой? До свидания.
Я так и поступил, как велено. Пошел, встал около дома Бьянки и начал смотреть на окна ее квартиры. Никто не входил и не выходил.
Простояв так час, я отправился домой и снова лег в постель. Надеюсь, Де Витты и все их гости подавятся своим суфле из спаржи.
Суббота, 20 июля
Днем на пороге дома объявилась Кассандра Палмер. При виде жены Кристиан побелел и изменился в лице. Дети встретили ее вежливо, но без особого восторга. Выглядит Кассандра так, будто зарабатывает на жизнь женским боксом в грязи. Я презрел ее с первого взгляда. Терпеть не могу массивных женщин, бреющих голову. Предпочитаю женщин с волосами.
Ее первыми словами, обращенными ко мне, были:
– О, так это ты – кукушка в моем гнезде?
Воскресенье, 21 июля
Сегодня утром в доме началась диктатура Кассандры. Всем домашним запрещено пить воду из-под крана, кофе, чай или алкоголь, есть яйца, сыр, шоколад, фруктовый йогурт, лимонные дольки "Маркс и Спенсер" и т. д. и т. п. Список продолжается до бесконечности. Также существуют вещи, которых нам не следует говорить. Мне случилось упомянуть, что начальник Бьянки, хозяин газетного киоска, – жирный. Кассандра рявкнула:
– Он – не жирный, он размерно озадаченный.
Я рассмеялся, посчитав это удачной шуткой, но рот Кассандры превратился в угрюмую щель, и я с ужасом осознал, что она говорит всерьез.
За обедом Кристиан заметил жене, что у него начали выпадать волосы: "лысею" – таков был его вердикт. И снова Кассандра ринулась в бой.
– Ты слегка фолликулярно ущербен, только и всего! – объявила она, исследовав макушку мужа.
Я не могу находиться в одном доме с этой женщиной и тем языком, на котором она изъясняется. И смотреть на нее не слишком приятно. Она страшна как смертный грех – или, по ее же собственному определению, обладает ухудшенными лицевыми характеристиками.
Понедельник, 22 июля
Я попросил Бьянку снова присмотреть мне подходящее жилье, хотя в Оксфорде меня более ничто не держит, если не считать неразделенной любви к д-ру Пандоре Брейтуэйт. Бьянка согласилась.
Вторник, 23 июля
Д-РУ ФИЛОСОФИИ БРЕЙТУЭЙТ
С тех пор, как степень ты себе добыла,
Пандора, ты меня совсем забыла.
Любила ты меня – люби же снова
И отказаться от других мужчин ты будь готова.
Ты поклялась всю жизнь меня любить,
Пока Луне с Весною рифмой быть.
Женись на мне и будь моей женой -
Я для тебя пожертвую собой,
Готовить буду, убирать и дома быть всегда,
Никто меня и не заметит никогда.
Ты возвращаешься после боев умов -
А дома чайник для тебя уже готов.
Ты переводишь сербов и хорватов -
А я вытряхиваю коврик прикроватный.
Готов стирать твое постельное белье,
Коль выполнишь желание мое.
Просунул стихотворение Пандоре в дверь в четыре часа утра. Это моя самая последняя отчаянная попытка прощупать ее истинные чувства ко мне. Леонора сказала, что я должен эмоционально развиваться. Какова же будет реакция Пандоры?
Среда, 24 июля
Нашел письмо на половике у входа.
Дорогой Адриан,
Ты разбудил меня в четыре часа утра своими неуклюжими манипуляциями с моим почтовым ящиком. Твое стихотворение вызвало у меня и моего любовника приступ неудержимого веселья. Ради тебя же самого я надеюсь, что оно и предназначалось быть смешным. Если же нет, то я настойчиво советую тебе снова обратиться за психиатрической помощью к Леоноре. Она сообщила мне, что ты перестал приходить к ней на прием регулярно. Все дело в стоимости?
Я знаю, ты можешь себе позволить 30 фунтов в неделю. Ты не пьешь, не куришь, не носишь приличной одежды. Стрижешься ты сам, и у тебя нет машины. Ты не играешь в азартные игры и не принимаешь наркотики. За квартиру ты тоже не платишь. Сними же немного денег со своего бесценного счета в Строительном кооперативе и обратись за квалифицированной помощью.
С наилучшими, Пандора.
P. S. Кстати, я не являюсь доктором философии, как ты утверждаешь в своем стихотворении. Я – доктор филологии. Здесь, в Оксфорде, различие тонкое, но существенное.
Итак, на этом – всё. Если завтра Пандора придет ко мне и станет на коленях умолять меня сделать ее миссис А. А. Моул, вынужден буду ей отказать. Я эмоционально развился. Леонора – вот кого я должен увидеть. Должен.
Четверг, 25 июля
5.15 вечера. Только что позвонил Леоноре и настоял на том, чтобы она срочно меня приняла. Сказал, что мне нужно сообщить ей нечто крайне важное. Она неохотно согласилась.
9.30 вечера. Ворвался в кабинет Леоноры и обнаружил, что у нее – другой клиент, мужчина средних лет, который всхлипывал и сморкался в "клинекс" (неприятности по женской части, я полагаю). Я пришел на десять минут раньше, Леонора впала в ярость и приказала мне ждать за дверью.
Ровно в 6.30 я постучался, и она крикнула:
– Войдите.
Леонора по-прежнему пребывала в скверном настроении, поэтому я попытался завязать беседу и спросил, что так расстроило сопливого мужчину средних лет. Это разозлило ее еще больше:
– То, что говорится в этом кабинете, остается конфиденциальным. Как бы вы сами себя чувствовали, если бы я рассказывала о ваших проблемах другим своим клиентам?
– Мне не нравится думать о том, что у вас могут быть другие клиенты, – признался я.
Леонора глубоко вздохнула и намотала черный локон на палец.
– Так что крайне важного у вас случилось? – наконец спросила она.
– Я эмоционально развился и оставил позади Пандору Брейтуэйт, – ответил я и пересказал ей историю со стихотворением, реакцией Пандоры на него и моей реакцией на реакцию Пандоры. В этот момент в кабинет вошел высокий смуглый человек в замшевой рубашке. Казалось, мое присутствие его удивило.
– Извини, милая. Не могу найти маленькую терку для пармезана.
– Второй ящик в нижнем ряду, милый, рядом с плитой, – ответила она, глядя на него снизу вверх с нескрываемым обожанием.
– Прости, пожалуйста, – откликнулся он.
Когда мужчина вышел, я встал со стула и сказал:
– Как смеет ваш муж прерывать мою консультацию своими мелочными домашними вопросами?
– Мой муж не знал, что вы здесь, – ответила Леонора. – Я назначила вам срочный прием, если вы не забыли. – Говорила она очень размеренно, но я заметил, что на виске у нее пульсирует жилка. Кроме того, Леонора похрустывала пальцами.
– Вам следует научиться давать выход своему гневу, Леонора. Нет ничего хорошего в том, что вы его в себе закупориваете, – сказал я.
На это она ответила:
– Мистер Моул, со мной у вас не наступает никакого улучшения. Я бы посоветовала вам обратиться к другому аналитику.
– Нет. Я хочу видеть именно вас. Вы – единственная моя причина жить дальше.
– Так, – сказала она. – Подумайте, что вы говорите. Иными словами, без меня вы бы совершили самоубийство?
Меня охватило сомнение. С первого этажа доносились звон кастрюль и звяканье бокалов, поднимался восхитительный аромат, от которого у меня текли слюнки. Я почему-то выпалил:
– Можно мне остаться на ужин?
– Нет. Я никогда не общаюсь с клиентами вне кабинета, – ответила она, посмотрев на изящные золотые часики.
Я сел снова и спросил:
– А насколько я безумен, если считать по шкале от одного до десяти?
– Вы вовсе не безумны, – сказала она. – Как говорил Фрейд, "терапевт не может лечить ни безумных, ни влюбленных".
– Но я – влюблен. В вас, – сказал я.