Джонни усмехнулся и, растягивая слова в характерной техасской манере, ответил:
"Ты о тетке, которой так не понравилось соседство с тобой? Она убралась отсюда, отыскала стюардессу и закатила ей истерику, требуя себе другое место! Ну не нравимся мы ей, хоть убей. Но это и к лучшему. Стюардесса пересадила меня сюда, и теперь мы с тобой летим вместе, братишка!"
У нас было достаточно времени для разговоров. Я поведал Джонни о своих духовных поисках, а он рассказал несколько откровенных историй из собственной жизни. Я упомянул, что был недавно на его грандиозном шоу во Флориде, где он выступал вместе с Дженис Джоплин.
Стоило мне произнести ее имя, как тело Джонни, худое, словно щепка, затряслось от хохота:
"Никогда еще на берегах Миссисипи не было такой психопатки!"
Джонни рассказал, что Дженис - неуравновешенная, распущенная, вечно пьяная, но очень добрая девчонка. Он любит ее, как сестру, и очень переживает за нее:
"Малышка Дженис бездумно прожигает свою жизнь. Она - как свеча, подожженная с двух сторон. Не знаю, надолго ли ее хватит".
Джонни вдруг стал серьезным и пристально посмотрел на меня.
"Ты знаешь, Манк, деньги и слава могут погубить любого. Помолись как-нибудь за Дженис".
Двигатели взревели, самолет разогнался по взлетной полосе и взмыл к облакам. Мы беседовали с Джонни о легендах блюза из Чикаго и Миссисипи, и наши сердца, казалось, тоже парили в небесах. Лучшего собеседника, чем он, было не найти.
"Братишка, я готов говорить с тобой хоть целую вечность. Я не расстроюсь, если этот старый самолет вообще никогда не приземлится". Заметив у меня на ремне гармонику, Джонни воскликнул:
"Давай сыграем вместе! - и достал свою гармонику. - Выбирай песню".
"Знаешь "Mother-In-Law Blues" Джуниора Паркера?" - спросил я.
"То, что надо!" - показал он большой палец.
И вот, в десяти тысячах метров от земли, к величайшему моему изумлению, знаменитый Джонни Уинтер составил мне дуэт. Пассажиры старшего возраста смотрели на нас с осуждением, а молодежь весело улыбалась. Молодая стюардесса остановилась в проходе послушать бесплатный концерт и стала раскачиваться в такт музыке. Но мы с Джонни, увлеченные блюзом, ни на кого не обращали внимания.
Самолет приземлился в Нью-Йоркском аэропорту имени Кеннеди, и мы с Джонни направились в здание аэропорта. У выхода Джонни ждала его подруга - эффектная модель-датчанка. Окружающие рассматривали их с нескрываемым интересом. Фрэнк и Гэри, потрясенные тем, что видят меня в обществе Джонни Уинтера, не переставали удивляться моей удаче. Гэри улыбался в усы, поглаживая при этом волнистую бороду.
"Слушай, Манк, - кивнул он в сторону девушки, встречавшей Джонни, - признайся, ты бы предпочел видеть ее на нашем месте, а?"
"Сегодня вечером, - ответил я, пожимая друзьям руки, - начинаются наши духовные приключения. Думаю, ребята, что ваше общество лучше подходит для этого".
Свою первую ночь в Европе мы провели в палаточном городке в Люксембурге. Лежа в спальных мешках в тесной одноместной палатке, мы думали о том, что нам готовит грядущий день. Наконец, кукареканье петухов возвестило о наступлении рассвета. Выбравшись из палатки на свежий утренний воздух, мы с Гэри потянулись, вдыхая аромат цветущих деревьев и трав и радуясь выпавшей нам удаче.
Вдруг раздался вопль:
"Нет! Только не это!"
Из палатки выглянул Фрэнк, бледный как смерть.
"Нас обокрали! Пропали все мои деньги!"
Мы с Гэри бросились в палатку и стали перерывать вещи.
"Бесполезно, - вздохнул Фрэнк. - Я уже все обыскал".
Положив руку Фрэнку на плечо, Гэри прошептал:
"Держись, мы с тобой".
"Мы разделим с тобой все, что у нас осталось, - пытался я утешить Фрэнка. - Забудь про деньги. Главное, что мы вместе".
Фрэнк, покачав головой, заявил, что оставшихся денег на всех не хватит. Поэтому он возвращается домой, причем немедленно.
"Вы едете, ребята?"
Своих денег у меня было менее двадцати долларов. Мы переглянулись с Гэри, и он понял, что я намерен остаться. Гэри одобрительно кивнул, и мы с болью в сердце распрощались с Фрэнком, который провел в Европе всего одну ночь. Он забросил за плечо свой рюкзак и отправился в обратный путь, а мы, глядя Фрэнку вслед, размышляли о том, что ждет нас впереди.
Позже в тот же день мы набрели на ручей и сели отдохнуть на берегу. Ветер раскачивал кроны деревьев, а внизу беспечно текла вода. С отъездом Фрэнка я остался почти без средств к существованию. Странно, но при этом я ощущал полную свободу.
Позавтракали мы с Гэри у голландских хиппи, которых звали Космос и Чуч. Накормив нас мюсли, они предложили подбросить нас до Голландии на своем стареньком "Фольксвагене". Вскоре, под пение Донована, "Битлз" и "Роллинг Стоунз", мы уже ехали по Бельгии и Голландии, любуясь бескрайними полями тюльпанов. Красные и желтые, белые, розовые и фиолетовые, они росли аккуратными ровными рядами, радуя глаз.
После остановки в Эбкауде, идиллическом местечке, где жил один из наших новых друзей, мы прибыли в Амстердам. Там нас проводили на заброшенный склад, в котором несколько десятков хиппи лежали на полу, покуривая марихуану. Тусклые лампочки еле светили. То здесь, то там пробегали крысы. На импровизированной сцене из прогнивших листов фанеры, положенных на ящики из-под молока, играли лохматые музыканты.
С гашишной трубкой в руке и отсутствующей улыбкой на лице Чуч произнес: "Бог даст, увидимся на Хэйт-Эшбери - этой Мекке для хиппи". Махнув нам на прощание, он исчез в клубах дыма.
Мы с Гэри научились выживать почти без денег. Рано утром мы покупали за несколько центов буханку горячего, только что выпеченного хлеба. Сев под деревом, мы разрезали буханку пополам и с большим аппетитом съедали ее. Где бы мы ни оказались, буханка хлеба на двоих стала для нас ежедневной трапезой. По особым случаям мы позволяли себе еще и кусок сыра. Ночевали мы обычно у своих новых знакомых, а иногда под деревьями, в заброшенных зданиях или в ночлежках. Те небольшие деньги, которые у нас оставались, мы экономили, как могли.
Столицей европейской контркультуры в то время считался Амстердам. А центром общественной жизни в Амстердаме была площадь Дам. Сотни искателей приключений стекались в такие клубы, как "Фантазио", "Парадизио" и "Мелквег", чтобы потусоваться и послушать музыку. Другим популярным местом был духовный ночной клуб "Космос". Однажды вечером я встретил там высокого американца в белых одеждах, с обритой головой и пучком волос на макушке.
"Хочешь отведать духовной пищи?" - предложил он.
Я застенчиво кивнул.
"Тогда подставляй руки".
Я сложил руки, как мне велели, и в моих ладонях оказался целый половник фруктового салата. Я стоял в растерянности, а йогурт тек у меня сквозь пальцы.
"Что мне с этим делать?" - спросил я.
"Ешь!" - рассмеялся, уходя, американец.
Если бы я знал тогда, что мне будет суждено встретиться с ним снова - за тысячи километров отсюда и в ситуации, которую я даже не мог себе вообразить!
У нас с Гэри появились друзья со всего света, мне все нравилось, но сердце мое все равно не ведало покоя. Я слышал внутренний зов, но не понимал, чей это голос и куда он меня зовет. Я стал проводить много времени в музеях, рассматривая картины религиозного содержания, и в Вондель-парке, где занимался медитацией и изучал духовные книги. Но больше всего мне нравилось сидеть в уединенном местечке над каналом. Атмосфера любого большого города пронизана жаждой власти, богатства и удовольствий; в большом городе мода меняется так же часто, как времена года, но каналы, неподвластные бурным городским страстям, несли свои прохладные воды через весь город, распространяя умиротворение и покой. Я часами просиживал на берегу канала, любуясь водой и размышляя о том, куда несут меня волны моей судьбы.
Наше путешествие продолжалось. Мы добрались на попутках до Голландского Крюка и на остаток денег купили билеты на паром до Великобритании. Свинцовые тучи затянули небо. Моросил дождь. Послушный движению волн, паром то вздымался, то опускался. Наблюдая, как он плывет через неспокойный пролив, я думал о том, куда держу курс я сам. Мне в мои девятнадцать лет пора уже было задуматься о карьере, однако карьера меня нисколько не интересовала. Чего я ищу? Почему я не могу сосредоточиться ни на чем, кроме идеалов, которыми забита моя голова? И если о духовности я еще имел какое-то представление, то мое собственное будущее оставалось для меня тайной за семью печатями. Взгляд мой упал на вывешенные на борту парома спасательные жилеты, и я стал молиться о собственном спасении из моря неопределенности. Если у человека нет идеала, ради которого он готов умереть, - вспомнил я, - это означает, что ему незачем жить. Я покинул родину в поисках такого идеала и теперь, словно гонимый ветром осенний лист, летел в неизвестном направлении.