Отвечаю: поскольку эта наука отчасти умозрительная, а отчасти практическая, она превосходит все иные науки: как умозрительные, так и практические. Итак, ни одна умозрительная наука не может считаться превосходнее другой, если только не превосходит ее либо несомненностью [своих основоположений], либо большим достоинством предмета [своего изучения]. В обоих смыслах данная наука превосходит все прочие умозрительные науки: в смысле большей несомненности потому, что все прочие науки устанавливают свои основоположения в естественном свете человеческого разума, коему свойственно заблуждаться, тогда как эта устанавливает свои основоположения в свете божественного знания, не подверженного заблуждениям; в смысле же большего достоинства своего предмета потому, что эта наука преимущественно говорит о вещах, превышающих возможности человеческого разума, в то время как прочие науки изучают только те вещи, кои разум приемлет. Что же до наук практических, то превосходнее та из них, которая предписывает цели другим; так, политическая наука превосходнее военной, ибо благо армии сообразуется с благом государства. Но целью этой науки, в той мере, в какой она суть наука практическая, является вечное блаженство, с каковой, как со своей конечной целью, сообразуются [частные] цели всех прочих практических наук. Поэтому ясно, что, с какой бы стороны мы ни рассматривали дело, эта наука превосходнее других.
Ответ на возражение 1. Бывает и так, что, по слабости ума нашего, наиболее очевидное кажется нам наименее очевидным, ибо "разум бывает ослеплен яснейшими по природе вещами, как летучие мыши – солнечным светом". Таким образом, если положения веры и оспариваются, то не потому, что истины сомнительны, а потому, что разум слаб; к тому же, как сказано в [книге] "о душе", даже и скудные знания, но о вещах возвышенных, предпочтительнее знаний полных, но о вещах низких.
Ответ на возражение 2. Эта [священная] наука может принимать некоторые положения от философских наук: не потому что она зависит от них, но лишь затем, чтобы сделать учение более доступным для разумения. Ибо свои начала она получает не от других наук, а непосредственно от Бога через откровение. Потому-то она и не зависит от прочих наук, как от высших, но использует их, как низшие, как [госпожа] прибегает к услугам служанок; так и наука архитектура использует служебные ей науки, и политика – науку войны. Да и само то, что она все-таки прибегает к ним, происходит не вследствие ее недостаточности или неполноты, но потому, что недостаточно разумение наше, каковое легче восходит от ясного естественному уму, источнику прочих наук, к возможности разума превышающему, о чем и учит эта наука.
Раздел 6. Суть ли это учение то же, что и мудрость?
С шестым [положением дело] обстоит следующим образом.
Возражение 1. Кажется, что это учение – не то же, что и мудрость. Ведь ни одно учение, заимствующее свои основоположения, не может именоваться мудростью; это следует из того, что "мудрому надлежит не получать наставления, а наставлять". А это учение заимствует свои основоположения. Поэтому ясно: эта наука не есть мудрость.
Возражение 2. Далее, одно из предназначений мудрости – устанавливать положения для других наук. Потому-то она и названа [Аристотелем] в "Этике". VI (7) "заглавной наукой". Но это учение не устанавливает положения для других наук. Следовательно, оно не то же, что и мудрость.
Возражение 3. Кроме того, этим учением овладевают посредством обучения, тогда как мудрость богодухновенна, ибо упомянута среди других даров Духа Господня (Ис. 11:2). Потому-то это учение и не есть то же, что и мудрость.
Этому противоречит сказанное [в Писании]: "В этом мудрость ваша и разум ваш пред глазами народов" (Вт 4:6).
Отвечаю: это учение суть мудрость, превосходящая все человеческие мудрствования вместе взятые, причем не в том или ином смысле, но абсолютно во всех. В самом деле, мудрому, в числе прочего, надлежит исследовать [вещи] и выносить суждения, а так как низшие вещи устанавливаются в свете высших [себе] причин, то мудрым в чем-либо [по праву] считается тот, кто умеет увидеть в каждом деле высшие причины; так, мудрым в строительном деле (архитектором) зовется тот, кто проектирует здания, каменщиков же и плотников мы называем ремесленниками: "Я, как мудрый строитель, положил основание" (1 Кор. 3:10). Затем, когда говорят о самой человеческой жизни, мудрым называют и человека благоразумного, если он сообразует свои поступки с конечной целью: "Человеку разумному свойственна мудрость" (Прит. 10:23). Поэтому если кто умозрит наивысочайшую из всех причин, Бога, тот более всех достоин имени мудрого. И Августин не напрасно определил мудрость как знание божественных вещей. Но священное учение преимущественно и трактует о Боге, видя в Нем высочайшую причину; к тому же [познает Бога] не только так, как познают Его философы, – через Его творения, "ибо что можно знать о Боге, явно для них, потому что Бог явил им" (Рим. 1:19), – но и так, как Он знает Себя и [это знание] сообщает другим. Потому-то именно священное учение и есть наипервейшая мудрость.
Ответ на возражение 1. Священное учение черпает свои положения не из каких-либо человеческих знаний, но из знания божественного, которое, как высшая мудрость, предопределяет и все наши познания.
Ответ на возражение 2. Положения прочих наук или самоочевидны и не подлежат доказательству, или же устанавливаются естественным разумом при посредстве какой-либо иной науки. Но сама способность к научному познанию исходит не из естественного разума, а ниспосылается через откровение. Потому-то и основоположения других наук нуждаются не столько в доказательствах, сколько в [согласном] установлении. Все же, изысканное в других науках, что входит в противоречие хотя бы с одной истиной этой [священной] науки, должно быть признано ложным: "Ниспровергаем замыслы и всякое превозношение, восстающее против познания Божия" (2 Кор. 10:4, 5).
Ответ на возражение 3. Поскольку искусство рассуждения относится к мудрости, то удвоение этого искусства удваивает и мудрость. С одной стороны, человек может рассуждать благодаря [природной к этому] склонности; так, иному дано выносить верные суждения о тех добродетелях, к коим сам он имеет [природную] расположенность. Добродетельнейшие же, как читаем в Священном Писании, те, кому дано измерять и взвешивать людские деяния. С другой стороны, [человек может рассуждать] благодаря знаниям; так, обученный науке этике может судить о добродетелях, сам оными добродетелями не обладая. Первый способ рассуждения о божественных вещах относится к мудрости, которая перечислена среди даров Духа Господня: "Духовный судит обо всем" (1 Кор. 2:15). И Дионисий [Ареопагит] сказал: "Иерофей говорил не по мере обученности, но от переживания божественного". Второй способ рассуждения основывается на этой доктрине, постигаемой посредством обучения, хотя ее основоположения и получены через откровение.