Там, на Святой Горе, моя жизнь вошла в свою колею. Едва ли не каждый день после литургии меня наполняла пасхальная радость. И, как это ни странно, моя непрестанная молитва, подобно вулканическому извержению, исходила из глубокого отчаяния, что вселилось в сердце мое. Два состояния, кажущиеся диаметрально противоположными, совмещались внутри меня. Пишу совершенную правду. Я сам не понимал, что происходит со мною? Внешне я был благополучен не менее множества людей.
Позднее мне выяснилось положение вещей: Господь дал мне благодать покаяния (Лк. 24:47). Да, это была благодать. Едва ослаблялось во мне отчаяние, охладевала и молитва, и смерть ощупывала сердце. Чрез покаяние мое бытие расширилось так, что духом я касался и ада, и Царства. С начала первой мировой войны (1914) слышание о тысячах смертей на фронтах в моем сознании погрузило все космическое бытие в непроницаемый мрак абсурда. Ни смерти, ни абсурда я не мог принять. Тогда внутрь меня вошла мысль–дух: все, что познал, все, что я возлюбил и что живит и вдохновляет меня, - все положительно, и даже Сам Бог - умирает во мне и для меня, если я вполне исчезаю… Сильным было это переживание: оно приняло форму: человеческое Я может стать центром–вместилищем всего мироздания.
Я жил в двух мирах: один из них я воспринимал чрез зрение, чрез слух и другими телесными чувствами; в другом мире я только духом: там я весь "слух", весь ожидание; я напрягал мое "зрение", но иным образом видел… Сии два столь различных мира в молитве не разделялись. Днем она, молитва, текла в мире ощутимом; ночью же уносила меня в "умную сферу" (не знаю, как именовать ту беспредельность, что обнимала меня). Когда читал Евангелие, то все слова мне казались знакомыми, но что скрывается за каждым из них в Самом Бытии Божием - я не постигал. Одно мне было разительно ясно: все во Христе, Сыне Божием; и только в Нем. И Ему я молился. Призывал я также и Отца, чтобы исходящий от него Дух Истины снизошел даже до меня, чтобы наставить на всякую истину (ср.: Ин. 16:26; 16:13). Мое искание Сокровенного Бога встречало отзвук в Ветхом Завете: много слов находил я там для выражения моих нужд. Мне были близки негодующие взрывы Иова; и я стонал подобно пророкам, что явились до Христа; почерпал вдохновение на молитву в псалмах; но действительно учился только по Новому Завету, чрез призму которого воспринимал все прочее, откуда бы оно ни исходило. Мой голод познать Бога был неутолим: сколько бы я ни молился, как бы глубоко ни вздыхал, все равно - я не насыщался. Таковою была на Афоне моя "чаша": горе и радость сливались в ней, растворяя одно другим. Пред моим умом не было путей: весь я был одно недоумение; и боль наполняла всего меня. Но именно в атмосфере духовной боли рождалось постижение величия Человека. И не есть ли сия святая боль один из каналов, чрез который Вышний Бог непосредственно общается с созданием Своим, давая ему постепенно знание не только о тварном–космическом бытии, но и о Самом Себе?
Блаженному старцу Силуану в момент явления ему Живого Господа было дано познать всем его существом "неописуемое Божественное Смирение". Слово старца было действенным для многих, и даже для меня, тяжкодумного. Итак, благодаря старцу - мне стало очевидным, что в основе всех трагедий человеческого рода лежит падение в гордость. Страсть сия есть сама сущность ада: поистине - сатанинские глубины. Сейчас пишу и с острым стыдом вспомнил: этот богохульный и завистливый дух, задолго до встречи со старцем, однажды принес мне помысл: "Почему Христос Единородный, а не я?"… Одно мгновение, но злой огонь опалил мое сердце… Бог спас меня. Больше того: как‑то приоткрылась мне тайна всех падений.
Бог спас меня, и углублялась моя любовь к Нему. Но навсегда осталось во мне сознание, что никто не спасается своею силою. Никто не может быть уверенным, что пришедший к нему тот или иной помысл не овладеет им на вечность. Господь в пустыне вышел победителем во всех искушениях от сего духа (Мф. 4:1–11).
Бог спас меня. Но я был в ужасе от одного факта, что такие помыслы могут придти ко мне. Я думал: "Нет мне надежды на спасение… Богу невозможно принять меня на вечность таким, как я есмь (см.: Ин. 17:21–23). Да и мне было бы слишком тяжко быть с Ним, если нужно всегда бороться со страстями".
Поразительно заботливым был о мне Промысл Божий: именно в нужный момент Господь допустил меня до встречи с Силуаном. Благодаря ему в моей внутренней жизни наступил решительный перелом. Он объяснил мне "держать ум во аде - и не отчаиваться". Велика моя благодарность к отцу и старцу моему. Я увидел, что и меня в прошлом Господь вел к тому же, но я был слишком туп, чтобы уразуметь Божие водительство. Благодаря Силуану и мне было дано начало познания путей Господних, и я с трепетом благословляю Имя Его.
Кто любит Меня, тот соблюдет слово Мое… Кто имеет заповеди Мои и соблюдает их, тот любит Меня… Нелюбящий Меня не соблюдает слов Моих… Отвергающий Меня... имеет судию себе: слово, которое Я говорил, оно будет судить его в последний день (Ин. 14:23, 21, 24; 12:48).
И на Афоне, как и до монашества, моя молитва не раз бывала прервана богоборческими мыслями. Так, в один момент мучительного стояния на суде слова Божия, я ощутил мою крайнюю беспомощность пребывать в духе заповедей Его при всех моих стараниях, и я говорил такие безумные слова: "Ты не имеешь права судить меня. Чтобы по всей правде быть моим судьею, Ты Сам должен быть поставлен в равные со мною условия… Ты бесконечен в могуществе безначального Бытия, а я в тварности моей подобен червю".
Молитва моя была обращена к Богу "вообще". Но все же я получил на нее ответ в сердце моем: Отец не судит никого, но весь суд отдал Сыну... потому, что Он - Сын человеческий… (Ин. 5:22–27). До того времени множество раз эти слова были прочитаны мною, но они не воспринимались мною в таком смысле. Я был посрамлен: мне стало стыдно: я всегда жил в условиях значительно более легких, чем те, в которых прошла земная жизнь Христа. Воистину Он имеет право судить весь мир. Нет никого, кто превзошел бы Его своими страданиями. Внешне многие перенесли и доныне переносят ужасные пытки в застенках современных тюрем, но качественно Его ад, "ад любви", болезненнее всех прочих.
Отец… весь суд отдал Сыну... потому что Он - Сын человеческий. Но в чем этот суд? В том, что Он показал, что сохранить заповедь Отца возможно для человека, и это при всех положениях, какие только могут постигнуть нас в этом мире. Нет мне оправдания, когда я ссылаюсь на мою "человеческую" немощь. Подобно сему, последовавшие Христу во время Его земной жизни получили право вместе с Ним судить мир: Разве не знаете, что святые будут судить мир (1 Кор. 6:2). Апостол Петр спросил Господа: Вот мы оставили все и последовали за Тобою, что же будет нам? Иисус же сказал им: истинно говорю вам, что вы, последовавшие за Мною, в пакибытии, когда сядет Сын человеческий на престоле славы Своей, сядете и вы на двенадцати престолах судить двенадцать колен Израилевых (Мф. 19:27–28).
Почему так? Ответ на этот вопрос находим в Евангелии: 1) Родители слепорожденного боялись иудеев, которые решили, что, если кто признает Его за Христа (т. е. Мессию), того отлучать от синагоги (Ин. 9:22, 34). 2) …и из начальников многие уверовали в Него; но… не исповедовали, чтобы не быть отлученными от синагоги (Ин. 12:42). Изгонят вас из синагог; даже наступит время, когда всякий, убивающий вас, будет думать, что он тем служит Богу (Ин. 16:2). Немалым был риск подвергнуться в то время социальному остракизму. Апостолы, однако, решились на сей подвиг; почти все они были убиты за проповедь Евангелия; отсюда их "право" судить не последовавших Христу.
…Сам Отец любит вас, потому что вы возлюбили Меня (Ин. 16:27). Не без печали вспоминаю годы моей молодости, когда значение сих святых слов скрывалось от меня. Думаю: веками повторяются многие с небес сошедшие слова в самых различных сочетаниях, но не вызывают должного отзвука в окаменелых сердцах, в погасшей для вышнего мира мысли. А ведь было немало мгновений, когда сии глаголы давались Свыше человекам, подобные громам, потрясающим сердца, и молниям, просвещающим сознание людей. Они нисходили на нашу землю из сокровенного Царства, как спасительное откровение о неизреченной премудрости Отца Небесного, о Его к нам любви, о великой тайне Бытия.
В течение столетий произносились священные слова без соответствующего внимания, и, возможно, в силу этого утеряли свою изначальную мощь; ту, которую имели они, впервые являясь сознанию пророков, апостолов и святых. Найдутся ли иные способы выражения глубинного смысла данного нам познания о Боге великом? Любовь к Нему ищет своего выявления в таких формах, жизненной энергии которых не могло бы умалить всегубительное время.
Пред нашими глазами совершается невыразимо великое чудо творения мира, творения богов (ср.: Ин. 10:34; Пс. 81:6), которое еще не завершилось (ср.: Ин. 5:17). "Завершение" обетовано в грядущем веке. Но и теперь уже, когда нетварный Свет нисходит на нас, сей духовный процесс вызывает в недрах нашего духа восхищение, возносит мысль в обетованное нам Царство (ср.: Мф. 25:34).
Стяжание сего Царства Отчей любви связано со многими страданиями (ср.: Мф. 11:12; 25:34). Томится сердце до глубокой "боли" от сознания понесенной человеком потери. Я говорю о духовной, метафизической боли и хочу, чтобы читатель правильно понял меня. В словах наших всегда наличествует некая текучесть: с переменой опыта меняется содержание понятий и смысл, влагаемый в те же самые по звукам слова.