Я напрасно старалась послать Володю в Калининскую область к отцу Митрофану, который ждал приезда моего супруга. Володя все откладывал, ссылаясь на морозы, на дела, на службы. Мне казалось, что он боялся встречи с прозорливым старцем. И все же он назначил как-то день отъезда, но вечером сказали, что завтра с утра привезут покойника. Опять поездка сорвалась! А в те годы после отпевания родственники умершего везли священника и дьякона к себе домой на поминки, с которых к ночи часто никто не возвращался домой. На поминках выяснилось, что где-то в соседнем доме лежит старушка, желающая причаститься. Вот и дело для духовенства на следующее утро. А потом родители новорождённого в ближайшем доме ребёнка звали к себе для совершения Таинства Крещения. А рядом просили избу освятить - новоселье справляли. Так и застрянут наши батюшки в каком-нибудь селе дня на два-три. А я все стою
у окна и вглядываюсь вдаль - не покажутся ли среди берёзок розвальни с Володей. Но я не скучала: этюдник был со мной, и я через стекло окна писала зимний пейзаж с храмом. Я помогала свекрови печь просфоры, шила занавески, ходила за водой, за дровами, топила голландку. Иногда Володин брат Василий сам приносил воду, но были дни, когда он уезжал за свечами и другими товарами для храма, в котором был старостой. Тогда в домике царила тишина, можно было молиться и читать духовные книги, которыми обильно снабжал меня мой дорогой папочка. Раз в неделю я навещала родителей в Москве, оставалась у них ночевать, а на следующий день возвращалась в Гребнево с тяжёлым рюкзаком за плечами, набитым вкусными продуктами из столицы. В деньгах мы в первые годы нашей супружеской жизни не нуждались, так как родители мои ежемесячно аккуратно давали мне порядочную сумму. Жили мы тогда вчетвером одной семьёй, не считаясь деньгами. После реформ все казалось дёшево, всего было много. Дома появилось козье молоко. Василий принёс со двора двух маленьких козочек и поместил в углу кухни, сделав для них загон. Они мило блеяли. А вечерами мы с Володей забирались на русскую печку и грелись там, слушая завывания ветра и бой часов на колокольне. Мы рассказывали друг другу что-то, смеялись... Так потихоньку мы стали привыкать друг к другу. Ведь до свадьбы у нас не было возможности поближе познакомиться друг с другом, а теперь нам некуда было спешить, не о чем заботиться. Я теперь часто вздыхала полной грудью.
- Ты о чем вздыхаешь? - спрашивал Володя.
- Я облегчённо вздыхаю, потому что как будто груз с себя сбросила: не надо ничего запоминать, ничего долбить. Все заботы сбросила! Так мне легко, так хорошо стало!
Я расписала побелённую русскую печь, нарисовав на ней стаю летящих гусей. На шее каждого гуся сидел ребёнок. Все, кто к нам приходил, восхищались, и было так радостно.
Первая весна в Гребневе
Великий пост. Храм пустой и холодный, промёрзший. Сложили печь-буржуйку и топили её перед богослужением, но теплее не становилось. Маленькая печурка не могла согреть огромный храм с множеством окон и закоулков. Пять-шесть старушек жмутся к кирпичам печки, хор приходит только в воскресенье, а литургию Преждеосвященных Даров поёт один мой дьякон да соседка-старушка Александра Владимировна Сосунова. У неё прекрасный голос - сопрано. Ей семьдесят лет, но она пела всю жизнь, и голос её звучит прекрасно. Она становится перед Царскими вратами рядом с моим дьяконом, и они с чувством выводят: "Да исправится молитва моя..." А вторить им некому. Хорошо, если три-четыре старушки встанут на клирос, а то я одна. Зато и чтений на мою долю доставалось столько, что можно было охрипнуть. Ну и Володя подходил, читал пророчества и другие незнакомые тексты Ветхого Завета. Я с замиранием сердца вникала в новые для меня службы. Учась в институте, я не имела возможности посещать по будням храм, великопостные службы были для меня тайной, покрытой мраком. А теперь я с трепетом ждала, когда вынесут свечу и возгласят: "Свет Христов просвещает всех". Тут колени сами подгибаются и невозможно не положить земного поклона. А потом, когда в полутьме и пустоте храма под куполом разливается пение дуэта Володи и Александры Владимировны, то чувствуешь душою, что "силы небесные с нами невидимо служат".
Мне было ясно, что теперь в посту Володе отлучаться уже нельзя. Он был и за псаломщика, и пел, и в праздники служил дьяконом. А в конце марта, когда стремительно стал таять снег и разлились весенние воды, ни о какой поездке не могло быть и речи. Тут приехал к нам кто-то из Москвы с известием, что отец Митрофан отошёл ко Господу. Сжалось моё сердце, и я горько заплакала. О, как я жалела, что мой муж не сподобился увидеть этот светильник веры!
Но горевать много не приходилось. Наступила весна, из парка доносился крик грачей, которые прыгали тут и там по тающей грязи дорог. Потом скворцы запели над домами. Бывало, иду утром по морозцу к колодцу, а у скворечников заливаются птицы на заре, славят Бога. А над озером чайки кричат, а там уж и невидимый глазом жаворонок запел в небесах. А дома пахнет свежим хлебом: матушка печёт просфоры и артосы. К концу поста причастников становится много. "Володенька, помоги тесто месить", - просит мать сына. У Володи сил много, и он хорошо вымешивает тесто. Володя приносит домой белые пасхальные облачения, которые надо постирать и подштопать. В те годы для храмов ничего нового не шили, а старые облачения были уже грязные, гнилые, они рвались и рассыпались. Над ними много приходилось трудиться. Даже мамочка моя принимала в этом деле активное участие: делала новые подкладки, штопала... Да вознаградит Господь рабу Свою Зою, много сделавшую для храма и всегда бесплатно.
Но вот и Страстная неделя с её беспрерывными ежедневными богослужениями. Я впервые слышу в храме "Се Жених грядёт в полунощи..." и "Чертог Твой вижду, Спасе мой, украшенный...". А слова эти мне с детства знакомы. Помню, как мамочка напевала эти молитвы, когда убиралась и гладила перед Пасхой. В храме на Страстной неделе я раньше не бывала - училась. А в Гребневе я стала понимать, как много теряют православные, пропуская службы в последнюю неделю Великого поста. Ждут Пасхи, ждут радостной встречи с Господом, а провожать Его на страдания никто не идёт. Все хотят радоваться с Ним, но мало кто хочет с Ним плакать. А ведь в эти дни Спаситель говорил: "Крещением должен Я креститься, и как Я томлюсь, пока сие свершится". Он говорил: "Душа Моя скорбит смертельно..." Очень жаль, что мало православных, которые сказали бы, как апостол Фома: "Пойдём за Ним и умрём с Ним!"
Собрали деньги на украшение святой Плащаницы. Нужны были цветы, но они продаются только в Москве, а ехать никто не может. Тогда вызвалась я - мне не привыкать ез-Дить. Но шоссейные дороги в те годы весной перекрывали, автобусы и тяжёлый транспорт не пускали, пока земля не оттает, боясь испортить шоссе. Потому я должна была добираться до Гребнева с поезда пешком километра четыре. Но не испугалась, надеялась на свои молодые силы.
Приехав в Москву, я навестила родителей, пообедала и пошла в цветочный магазин. Там у меня глаза разбежались, такие кругом роскошные цветы стояли. Я выбрала из корзины четыре белые и уже хорошо распустившиеся гортензии. Упаковали мне их в два свёртка, поставив меньшие корзины на большие, укутав плотной бумагой доверху и обмотав все верёвками. Я бодро вышла на улицу, неся в каждой руке по высокому закутанному букету. Конечно, сесть с такой поклажей в транспорт я не могла и пошла до вокзала пешком, а это километра три, да и вес приличный -двенадцать килограммов! Тяжело, но ничего, иду с остановками. Так и дошла и села в поезд. Когда доехала до станции Фрязино-Товарная, уже наступил вечер. Погода стала портиться, подул сильный ветер, налетел колючий мелкий снег. Я иду, а ветер бьёт в лицо, клонит мои букеты, как лёгкие паруса, в обратную сторону, рвёт бумагу. Напрасно я останавливаюсь и пытаюсь закрыть цветы бумагой, скоро от неё остаются только жалкие клочки, нет ничего, чем можно было бы закрыть цветы. А морозный ветер уже остудил землю, лужи под ногами замерзают. Кругом дома незнакомые, некуда зайти, чтобы укрыться от ветра. "Господи, Господи, помоги мне!"
Совсем стемнело, когда я, измученная, дотащилась до дома. Все мне сочувствовали, но горе обнаружилось утром, когда широкие листочки гортензий, обожжённые морозным ветром, повисли как тряпочки, почернели, остались только круглые белые головки, их почему-то мороз не погубил. Мне было до слез обидно. Но никто меня не упрекал, не ругал, наоборот, все жалели. "Мы сами виноваты, что никто не взялся Вам помочь", - говорили старушки-церковницы. Но как теперь украсить Плащаницу? Володенька выручил. Он объявил прихожанам, чтобы они, кто может, только на Пасху, принесли в храм домашние цветы в горшках. Люди принесли фикусы, олеандры и другие зеленые растения. Горшочки обернули белой бумагой и поставили вокруг Плащаницы, а между домашними цветами поместили головки гортензий, длинные голые стебли которых спрятались в принесённой зелени и ветках вербы, воткнутых в землю.
В те годы чин погребения Спасителя совершался ночью. Народу было мало, все собирались идти в храм на следующую ночь - пасхальную. Но не сравнимо ни с чем богослужение с Великой пятницы на Великую субботу! Тихо, молитвенно звучат слова канона, умильно, печально поёт хор, все стоят со свечами, как на похоронах. Духовенство поднимает Плащаницу и несёт её над собой. В широко открытые двери храма все тихо выходят под звёздное небо. Ночь прошла, светает. На темно-голубом небе розовые облака, мелкие, как спинки овечек. А тут, вокруг храма, печальные овечки стада Христова провожают во гробе мёртвое Тело своего Спасителя. Земля под ногами ещё замёрзшая, воздух лёгок, свеж, кругом невозмутимая тишина. Замолкло пение канона "Волною морскою", все проходят под Плащаницей. А там уже гремит пророчество о всеобщем воскресении. В сердце звучат слова Господа: "Печаль ваша в радость будет!"