Познакомилась я ещё с одним смиреннейшим мужичком - Димитрием Ивановичем. Ему я нарисовала (с фотографии) портрет его сына, убитого на войне. А в последние дни августа я не разгибаясь писала икону святого мученика Трифона и икону великомученика Димитрия Солунского - ангела Димитрия Ивановича. Старик заказал мне эту огромную икону для гребневского храма, где она потом и стояла.
Димитрий Иванович был из "гробарей". То были несчастные люди, бежавшие с Украины во время раскулачивания и спасшиеся от тюрьмы. Они сколотили тележки с высокими перилами, похожие на гробы, отчего и получили своё прозвище. В эти телеги они запрягли своих коров, лошадей, сложили в кучу своё имущество, привязали к "гробаркам" скот: овец, свиней, телят. С жёнами, стариками, детьми пешком дошли они до наших подмосковных лугов, на которых и осели вблизи леса. Из маленьких дощечек, брёвнышек, фанерок и жердей гробари слепили себе крошечные избушки, покрыли их соломой. Полов в этих домах не было, а просто утоптали глину. Глиной же обмазали стены внутри домов, сложили кирпичные печурки. Постройки обнесли высоким плетнём, прилепили сараюшки для скота, развели кур, гусей и стали жить и славить Бога за то, что Он избавил их от тюрьмы и ссылки. Гробари были очень религиозны, я часто видела их в храме, где они выделялись среди прихожан своими национальными костюмами. "В такой тесноте, нищете, а как чисты и нарядны в церкви", - думала я, глядя на них. Приезжая к храму на лошадях, в белых фартуках с пёстрыми лентами, их бабы величественно возвышались в своих "гробарках" среди кучи детей и высоких бидонов, в которых они привозили варенец (топлёное молоко) и самогонку. Расстелив скатерти на кладбище, гробари щедро угощали всех пирогами и блинами, прося поминать их усопших. Все это было для меня так ново и необычно...
Постепенно гробари устроились работать на завод, получили квартиры в новых домах и слились с русским населением. Нищенский смрадный посёлок снесли, но пример трудолюбия, выносливости и религиозности остался жив в памяти гребневского населения.
Однажды днём, когда я писала маслом икону, ко мне в сторожку вошёл толстый неприятный человек. Он жил рядом с храмом, и я уже слышала о нем. То был местный депутат Мотков, представитель советской власти на селе. Мне рассказывали о нем, что в прошедшие годы он принимал участие в арестах местных жителей. Он помогал делать обыск, отбирать лошадей и коров (при коллективизации), "отрезать" землю. В общем, Мотков был грозой всех. Люди боялись его доносов и в глаза льстили ему, выказывали своё уважение, а в душе своей ненавидели и презирали его.
Войдя в сторожку, Мотков сказал:
- Я пришёл проверить, кто живёт тут при церкви. Часто при церкви скрываются враги народа.
Я улыбнулась:
- Нет, мы не враги народа. Я - студентка советского института. Вот мой паспорт. А вот это орден Ленина, который на днях сам Калинин вручил моему отцу за научную работу, - и я показала Моткову документ, который папа, как нарочно, оставил мне, когда приезжал.
Мотков все внимательно просмотрел.
- Да, так, - сказал он, - а зачем такое рисуешь? - и он указал на икону.
- Это моя практика, задание на лето, - отвечала я весело.
Мотков переменил тон, подсел ко мне поближе и дружески зашептал, заглядывая мне в лицо:
- Я слышал, ты... это самое... тут ты с Володькой того... Так я тебя предупреждаю... Ты знаешь, кто я?
- Знаю! - ответила я со смехом, отодвигаясь от него.
- Так вот, эта семья Соколовых, они там все - враги народа. Отца и брата Володьки забрали... Ох, было бы у меня ружьё, я бы всех перестрелял... Ну вот, я тебя предупредил, ты от них держись подальше...
Запыхтел и ушёл. Я ничуть не испугалась. Мне было жаль этого духовно слепого человека. Он думал, что делает добро, служа партии и НКВД, "борясь за социализм". Ведь и над ним гремели колокола храма, ведь и над ним сиял крест на колокольне, но он был слеп и глух к голосу совести, к голосу Божию, был уже духовно мёртв.
Последняя зима в Строгановке
Лето приближалось к концу, но пока погода стояла чудесная. Цвели цветы, праздник сменялся праздником. На день своего ангела Володя пригласил меня к себе. Я пришла к нему с папой и отцом Борисом. Все угощались за обильным столом, на который Володя, съездив в Москву, потратил, по моим подсчётам, всю свою небольшую зарплату. Папочка мой, как всегда, умело вёл разговор, так что всем было удобно и весело.
Я была рада, что отец мой познакомился с семьёй Володи, которая тогда состояла из его матери и брата Василия, вернувшегося с фронта годом раньше Володи. Василий был сильно контужен взорвавшимся рядом снарядом. Его откопали из земли, из воронки бомбы. Месяц он лежал без зрения и слуха, но постепенно пришёл в себя. С того времени он стал страдать припадками эпилепсии, как считали - от нервного потрясения. Но ни это семейное горе, ни бедность разорённой семьи - ничто не могло затмить радость первого моего визита к тому, кому отдано было моё сердце.
Наступил день отъезда. Я дала Володе наш адрес, просила его навещать меня, заходить к нам, когда он будет по делам в Москве. Он обещал. В первые осенние месяцы я жила ожиданием его визита. И однажды Володя приехал. Его приняли тепло, накормили обедом, и он уехал. И больше не приезжал, хотя и обещал снова посетить нас. Тоскливо и мучительно тянулись для меня недели осени. Особенно угнетали меня расспросы мамы, которая все хотела выяснить, какие у меня с Володей отношения, какие были встречи, разговоры. "Да не было ничего такого", - отвечала я, но мама мне не верила, вздыхала и пыталась добиться от меня какого-то объяснения. Я замкнулась в себе, старалась с матерью не встречаться. Я уходила в папин кабинет (папа работал по вечерам в институте), раскладывала свои книги, орнаменты и делала вид, что очень занята. Тут горели лампады, были видны в окно кусочек неба и на его фоне колокольня Елоховского собора. И тут я имела возможность излить перед Господом своё сердце: "Господи, отдай меня Володе!" - просила я. И с этими же словами обращалась к Богоматери, к святителю Николаю, к преподобному Серафиму и другим угодникам Божиим. Иногда меня тянуло выйти на улицу, мне казалось, что Володя где-то близко, что я встречу его. Но я считала эти мысли искушением и оставалась дома. Впоследствии я услышала от мужа, что он часто проходил по улице мимо наших домов, надеясь встретить меня, а зайти к нам боялся. Так что сердце моё меня не обманывало.
Данненберг Володя часто приходил к нам в дом, как бы поддерживая дружбу с моим братом Сергеем. Марк тоже был постоянным гостем и трудился на кухне. Я предупреждала его, что если придёт Володя Данненберг, то меня нет Дома, а сама отсиживалась в папином кабинете.
В Строгановке отношения некоторых педагогов ко мне изменились, а именно тех, кто старался угодить начальству, то есть КГБ (тогда НКВД). Я догадывалась, почему это произошло. На экзаменах по марксизму преподаватель держал меня больше часа. Я знала билет, отвечала прекрасно, но преподаватель продолжал задавать все новые и новые вопросы. Я видела, что в журнале уже стоит "пять", в зачётке тоже и он уже расписался. А все-таки он меня не отпускал, потому что его смущало построение моих ответов, не похожих на ответы других. Все говорили примерно так:
- Идеалисты считают, что... а мы, материалисты, считаем, что...
Я же отвечала:
- Идеалисты считают так... а материалисты - эдак...
Совесть не позволяла мне причислять себя к лагерю атеистов, я помнила слова Христа: "Кто отречётся от Меня пред людьми, от того и Я отрекусь пред Отцом Моим Небесным". И вот преподаватель не выдержал, извинился, и наконец прямо спросил: "А вы как лично считаете?" Я сначала старалась убедить педагога, что мы ещё студенты и только ещё строим своё мировоззрение, опираясь на авторитетных философов, и т. д. Но педагог не удовлетворился моим ответом:
- Конечно, это ваше личное дело, я не имею права вас спрашивать, но все-таки вы мне ответьте, как в настоящее время думаете? .
Тут я схитрила - схватила со стола зачётку и бросилась к двери со словами:
- Больше не могу, устала!
- Как, постойте! - неслось мне вслед.
Но я уже была далеко и больше этого человека не встречала. Следующий семестр вёл у нас другой педагог. Но, видно, предыдущий преподаватель что-то сказал обо мне, потому что новая милая дамочка, сменившая старого партийца, не давала мне покоя. "Почему она неравнодушна к тебе?" - дивились студенты. А дамочка, читая лекцию по марксизму, подходила ко мне и проверяла, что я пишу. Если я не писала (а редко кто за ней писал), то она выходила из себя, требовала, чтобы я записывала. Все возмущались. Эта дамочка спрашивала меня на каждом семинаре, а на экзамене "гоняла" без конца. Я на все ответила, и ассистент сказал:
- Довольно, пять.
- Нет! - ответила дамочка.
- Четыре? - удивился ассистент.
- Три! - грозно выпалила она и добавила тихо: - Я знаю, с кем имею дело.
Мужчина пожал плечами.
Однако были среди педагогов и такие, которые стали особенно внимательны и нежны со мной. Так, учитель по рисунку не ленился подолгу объяснять мне урок, указывал на ошибки. Мне казалось, что я не очень способная, тупая, не понимаю многого. А педагог был такой опытный, милый человек, не как все. "Он, наверное, верующий, - думала я о нем, - как и Куприянов" (профессор по живописи, который тоже отличался своим культурным, мягким обращением).