- Батюшка, я не могу его бросить, мои письма служат ему поддержкой. Он в блокаду был под Ленинградом. Солдатам и так тяжело, а тут вдруг письма от меня прекратятся. Я раньше Коле писала, старалась ободрять его словами святых отцов, писания которых я читаю. Это - пища для души.
- Ну, пиши, только пореже. Ведь тебе же тяжело будет, когда он вернётся с фронта. Скажут о вас: "Вот жених и невеста". А он, деточка, не должен быть твоим женихом.
- Почему, батюшка? Мы знаем Володю лет с двенадцати, родители его и он - верующие, в храм ходят. Таких редко найдёшь, и он мне нравится.
- Нет, деточка, он тебе не пара.
Батюшка от старости был согнут пополам, его длинная седая борода спускалась почти до полу. Отец Исайя сидел опустив голову, но то и дело взглядывал на иконы, перебирал чётки, будто прислушивался к внутреннему голосу. Темнело, мерцали лампады. Я молчала. Отец Исайя, не глядя на меня, вдруг сказал:
- Владимир и Наталия, да благословит вас Бог!
Я вздрогнула. Никто ещё никогда не называл вместе наши имена. Я спросила:
- Зачем же вы, батюшка, наши имена так вместе называете, у нас ведь ничего ещё не решено. Ещё вернётся ли Володя с фронта?
- Владимир не тот, с которым ты переписываешься. И Бог вас благословит. ВЛАДИМИР и НАТАЛИЯ. А о ком ты думаешь, ему лучше не пиши, не он тебе предназначен.
Продолжая молиться про себя, батюшка повторял: "Сойдёт на вас благословение Господне, Владимир и Наталия". Благословив меня в путь, отец Исайя с любовью меня проводил, передавая благословение моим родителям.
Прошли 44-й, 45-й и настал 46-й год. Я продолжала учиться и переписываться с Володей Даненбергом, который наконец вернулся с войны здоровый, к радости всех нас и своих родителей. Володя часто приходил к нам, потому что жили мы недалеко друг от друга. С братом моим Сергеем они дружили, и маме моей Володя очень нравился: высокий, с изящными манерами, прекрасно воспитанный, вежливый... А на лице - следы ожога, полученного на фронте. Он шутил, был остроумен, с ним было весело. Он провожал нас на огород, помогал нам копать землю. Если мы шли с ним вдвоём, он брал меня под руку, отчего мне делалось как-то не по себе, даже противно, как от прикосновения к жабе. Меня к нему не тянуло, я с радостью бы уехала на лето куда-нибудь подальше... А я уже училась в то время в Строгановском вузе, где нам давали задания на лето - писать, рисовать и т. п. Но для этого надо было найти какой-то сюжет, уголок природы. А в получасе езды от Москвы писать с натуры не будешь, нет ничего подходящего, а из окон московской квартиры видны лишь однообразные стены. Где же найти красоту?
Первые чувства юности
Когда мне было лет шестнадцать, братец хотел выучить меня кататься на велосипеде. Я была бы рада научиться, но лишь только Коля отпускал седло, за которое он придерживал велосипед, я падала набок. Два-три падения - и я твёрдо решила не садиться больше на велосипед. Какой-то внутренний голос твердил мне: "Если ты искалечишься, то как же ты станешь матерью?" Ни о замужестве, ни о материнстве я никогда в те годы не думала. Но этот голос властно раздавался в моей душе, когда что-то грозило моему телу. И не только тело, но и душу беречь от греха, соблазна, скверны заставлял меня этот голос. Я лет с четырнадцати перестала читать светскую литературу, потому что в голове моей начинали тесниться образы, чувства, понятия, удалявшие меня от Господа, загрязнявшие душу и мешавшие мне молиться, то есть быть с Богом. Я ловила себя на том, что и на уроке я невнимательна, и весь день мечтаю об интересной книге, захватившей меня всю. Итак, я читала только то, что требовалось в школе и для образования, но не для увлечения. Слово "секс" было в те годы нам незнакомо.
Друзья наши Эггерты, жившие под Москвой, дали нам под обработку часть своего огромного участка. Мы подняли целину и сажали там на грядках огурцы, морковь, помидоры, репу и другие овощи, которые нельзя было выращивать на коллективных участках, так как эти овощи требовали индивидуального ухода и полива. К концу войны у нас было шесть огородов, где мы сажали в основном картофель. На эти участки я ездила всегда с отцом, а к Эггертам часто ездила одна. Грядки надо было поливать утром и вечером, поэтому я оставалась иногда ночевать в доме наших друзей. Но обстановка в их семье к тому времени изменилась: хозяин сидел в тюрьме (придрались к немецкой фамилии), хозяйка его работала в Москве, а домом управляла бабушка. Они пустили в дом квартирантов. То были офицеры из военной школы, находившейся недалеко от их дома. Подруги моих детских лет Люся и Вера жили летом с бабушкой, помогая ей на огороде. Я с ними всегда встречалась.
Однажды утром, входя на террасу, я увидела у стола сидящего за книгами молодого красивого офицера. Проходя мимо, я из вежливости сказала "здравствуйте" и кивнула головой. Потом я опять и опять встречала на террасе этого офицера, так как вход в дом был через террасу. Молодой человек скоро со мной познакомился, так как мне приходилось спрашивать его, где мои подружки или куда ушла бабушка, когда вернётся и т. п. Офицера звали Николай. Он был всегда приветлив, строен и выглядел нарядным в своей военной форме. Увидев у меня книги, которые я брала почитать в поезде, Николай стал просить у меня дать что-нибудь почитать и ему. Я дала ему первое, что попалось, но он назвал это "детской литературой" и попросил что-нибудь посерьёзнее. Но в те годы я не могла дать ему что-то духовное, а светского я не читала и ответила ему отказом. Однако он стал постоянно меня останавливать, когда мне приходилось проходить мимо него. О чем он со мной говорил, я не помню, но помню, что плохо его понимала. В его речи проскальзывали какие-то двусмысленности, какие-то новые для меня выражения, которые, как мне казалось, царапали меня по сердцу, отчего я спешила удалиться, отговариваясь работой. А работы действительно было много. Я прореживала морковь, выпалывала сорняки, поливала, рыхлила... В общем, я ни разу не присела на террасе, ни разу не удовлетворила офицера своим (хотя бы кратковременным) присутствием в его обществе. И все-таки меня тянуло в Валентиновку, хотелось ещё раз его встретить, увидеть. Однажды подружки сказали мне:
- Пойдём с нами сегодня вечером на танцы. Слышишь, вдали играет оркестр, можно потанцевать с офицерами. Николай хочет с тобой подружиться, ты ему нравишься, и он будет тебя ждать.
Я отвечала, что не умею танцевать, очень устаю за день и рано ложусь спать. Но девушки настаивали:
- Ну просто погуляешь, вечер так тих и прохладен, соловьи поют. И Николай очень просит тебя выйти к нему.
Я ничего не ответила и ушла в бабушкину комнату, закрыв за собой дверь. После лёгкого ужина я привыкла читать молитвенное правило: "Мирный сон и безмятежный даруй мне, Господи", - шептала я. "Как же? Я прошу Господа дать мне сон и покой, а сама пойду гулять, - думала я. - Нет, не пойду". А из сада до меня через закрытое окно доносился тихий мужской голос, который звал меня. Но я притворилась, что не слышу, что сплю... И я скоро заснула, усердно помолившись Богу.
А утром подружки сказали мне:
- Ну что же ты не вышла к нему? Бабушки дома не было, она уехала. Николай был так огорчён, что ты не вышла. Он весь вечер ждал тебя в саду. Почему ты не хочешь с ним познакомиться? Чем он тебе не нравится? Разве он стар? Он для тебя и усы сбрил, чтобы выглядеть моложе!
Я рассмеялась.
- Что мне в нем больше всего нравилось, так это его длинные гусарские усы! А теперь их нет. Как жаль!
- Так они же опять отрастут у него, - не унимались Люся и Вера.
Я сказала:
- Девочки! Ведь я же его совсем не знаю. Может быть, он женат? Кто он?
- Ах, глупая! Да военные все холостяки! Если у него и есть жена где-то, то он все равно тебе об этом не скажет никогда.
- Вот и нельзя мне с ним знакомиться. Надо сначала папу спросить, можно ли с ним встречаться...
- Да мы же взрослые. Нам уже по восемнадцать лет, и мы никого не спрашиваем...
Папу я тоже не стала спрашивать, зачем его зря тревожить? Я поговорила с братом Колей (это была его последняя весна, его часть стояла в Подольске, и он часто приходил домой). Коля сказал так:
- Ты - девушка. Если ты будешь ходить на танцы, то наши офицеры будут звать тебя "гулящая девка". Поэтому не ходи.
- Ну спасибо за совет. Никуда я не пойду, не беспокойся, братец, - сказала я.
Это были мои последние встречи с братом Колей. Как-то я сидела в августе на грядке. К забору подошёл майор Николай и сказал, что его отсылают на фронт. "Тогда прощайте", - сказала я, не вставая. Больше я его не видела.
В Гребневе. Знакомство с Володей
Когда я усердно трудилась у Эггертов на огороде, меня заметил их сосед - отец Борис В. Он знал моего папу и говорил ему: "Поберегите Наташу. У меня сын в армии, и когда он вернётся, мы их сосватаем". У отца Бориса был единственный сын Глеб, и отец собирался передавать ему в наследство свой красивый богатый дом, огромный участок с садом, двор с коровой, гусями, курами - в общем, все своё хозяйство. Отец Борис приносил мне молоко в банках, разговаривал со мной, хвалил своего сына. Он говорил: "Мой сын в Алма-Ате, мы устроили его туда преподавателем в военном училище. Туда бомбы не упадут, туда немецкие самолёты не долетят. Глебушка наш замечательный, отвечает нам на наши письма. Жена ему писала, что невесту ему уже присмотрела. А Глеб ответил: "Война кончится, я вернусь домой, и все, мамочка, будет по-твоему"".