Александра Флид - Грустная девочка стр 20.

Поэтому, сидя в автобусе и глядя на пробегавшие мимо столбы с провисающими проводами, Эмма испытывала не самые приятные чувства. Ей было страшно и вместе с тем, она хотела вернуться в тот дом, чтобы снова поговорить с Филиппом.

Однако уже в доме ее ждали еще более неожиданные новости: Эмили встретила ее у порога и сразу же сказала, что сегодня ее услуги Ирене не требуются.

– Мальчик, кажется, Филипп, прибежал еще вчера вечером, но я забыла позвонить тебе.

– Забыла? – приподнимая брови, переспросила Эмма.

– Ну, что же мне теперь, плакать из-за этого? Господи, ты заводишься из-за каких-то мелочей. Подумаешь, узнала сегодня. Какая разница?

– Никакой разницы, ты права.

Раздражение казалось беспричинным и необъяснимым, но навалившееся разочарование было слишком тяжелым. А ведь можно было обойтись и без напряженного ожидания – если бы мама позвонила еще вчера, то сегодня она могла бы собраться и приехать со спокойной душой. Впрочем, кого это интересовало?

– И не надо смотреть на меня так, будто я тебя предала. Я себя чувствую так, словно сделала что-то ужасное. Можно подумать, если бы я сказала тебе вчера, то сегодня ты бы не приехала.

– Это все просто усталость, – желая поскорее положить конец этой странной вспышке эмоциональности, вздохнула Эмма.

– Усталость, ну конечно.

Оставалось только закопать поглубже свое возмущение, съесть завтрак и закрыться в ванной комнате. Провожать маму к Инесс ей не хотелось, и Эмма сделала вид, что просто забыла об этом. Входная дверь захлопнулась, и в коридоре раздались щелчки, говорившие о том, что Эмили воспользовалась своим ключом и закрыла замок.

Обычно Ирена не отказывалась от помощи по хозяйству – каждый раз, когда Эмма приходила к ней в дом, ее ожидал целый список заданий разной сложности. Что же случилось сейчас? Неужели Филипп убедил ее найти другую прислугу? Кажется, в прошлый раз он говорил о том, что она должна перестать приходить в их дом. Наверное, ему удалось подговорить тетушку отказаться от услуг Эммы.

Ну и пусть. Эмма приняла теплый душ, вытерлась полотенцем и вышла из ванной, шлепая мокрыми ступнями по гладкому линолеуму. Ладно, если так получилось, нужно жить дальше. Может, так даже лучше – теперь София сможет свободно ходить по дому, а не сидеть в своей комнате и ждать, когда Эмма уйдет. Если она так сильно обидела ребенка, то лучшей ей действительно не высовываться и перестать травить себе душу. Она с трудом натянула на себя старое серое платье и уселась в кресло в гостиной. Одна во всем доме. Наверное, такой будет ее старость. Перед глазами появилась незамужняя, бездетная старуха, которая прожила десятилетия в доме своего детства, ничего не меняя и никуда не стремясь. Вот ее будущее.

Эмма закрыла глаза, откидывая голову назад и расслабляясь. Нет, пока еще рано ставить на себе крест. Нужно постараться что-то изменить. Может, когда ее отношения с Мартином обретут ясность, она сможет взять ребенка на усыновление? Этот вопрос витал над ней несколько месяцев, с тех самых пор, как она узнала о своем бесплодии. Нерегулярный менструальный цикл, боли в правом боку и в низу живота, странные перепады настроения – все это напоминало ей об ущербности собственного тела. Неполноценная. Недоразвитая. Бесполезная.

"Не расстраивайтесь, жизнь ведь на этом не заканчивается. Голубушка, вы еще так молоды. Выйдете замуж, начнете жить с мужем, и тогда мы с вами еще поговорим".

А если ничего не изменится? Она что, должна сказать мужу: "Извини, я думала, что излечусь после свадьбы, но, как видишь, не сработало"?

В другой клинике ей говорили:

"Нет никакой точной надежды, и я бы не советовал вам строить планы на семью. Скорее всего, это навсегда".

В третьей речь шла о другом:

"Почему вы так поздно обратились? Боже, если нерегулярный цикл у вас с четырнадцати, вы уже давно должны были показаться врачу! Тогда еще можно было все исправить, но теперь я даже не знаю, на что вы можете рассчитывать. Нужно было думать об этом раньше".

Эмма сжала зубы так, что свело виски. Сквозь зажмуренные веки просочились горячие слезы, но она не могла дать себе волю и заплакать в голос. Как давно она привыкла к беззвучному горю? Ее раздражали театральные рыдания с завываниями и причитаниями на публику, и она сама никогда не позволяла себе ничего подобного. Даже если оставалась в полном одиночестве.

Жалость к себе оглушила ее на некоторое время, и весь прочий мир перестал существовать. В такое состояние Эмма погружалась очень редко, запрещая себе думать о плохом, но теперь ее просто затопило грустью и болью. В конце концов, почему она не может оплакать свою собственную жизнь? Некоторые барышни заливаются слезами из-за испорченной стрижки, так что не настолько уж глупыми кажутся ее истерики, которые, к тому же, проходят при закрытых дверях.

Поначалу ей показалось, что стук в дверь был лишь игрой сознания, словно желание оказаться не одной, спровоцировало слуховые галлюцинации. Однако звук повторился, и Эмма поднялась с кресла, вытирая слезы рукавом и шмыгая как маленькая девочка.

– Да открой ты уже чертову дверь, – ворчал кто-то, стоявший по другую сторону стекла.

Голос Филиппа можно было узнать сразу же – он был по-мальчишески высоким, но временами уже срывался на забавный бас, и поэтому ругательства звучали из его уст особенно умильно.

– Ну и? – открывая дверь, сразу же пошла в наступление она. – Зачем пришел?

– Давай быстрее, у нас мало времени, – в тон ей продолжил Филипп.

Только сейчас, опустив глаза и рассматривая его, Эмма поняла, что он был не один. За ним стояла София, которая держалась за его руку, но при этом оставалась позади.

– Чего уставилась? Впусти нас, пока соседи не засекли, – толкая ее внутрь, заворчал Филипп. – Сама говорила, что от длинных языков могут быть проблемы.

Эмма посторонилась, а потом закрыла за ними дверь.

– В общем, так… я оставлю Софию у тебя, пока наши родственнички и их орущее дитя развлекаются в городе. У вас не больше часа, а потом я заберу ее, ладно?

– Да, все понятно. У вас что-то случилось?

– Ну, это я тебе вечером объясню, если ты мне дверь откроешь, – ухмыльнулся Филипп, прежде чем выскользнуть на улицу.

Они с Софией остались одни.

Прежнее оцепенение вернулось к малышке, и Эмма с горечью поняла, что она снова начала ее бояться.

На размышления о том, откуда взялась эта спонтанная щедрость Филиппа, не оставалось времени. Она опустилась на колени, осторожно касаясь легкой курточки, в которую он одел свою младшую сестру.

– Хочешь снять ее? Если нет, то так и оставим. Просто я хотела пойти на кухню. Сделаю тебе сладкий чай, и угощу вкусным печеньем, которое привезла сегодня утром.

София подняла ресницы, и в ее взгляде отчетливо отразилось волнение, сменившееся теплотой узнавания.

– Надо снять, – очень тихо сказала она, сама принимаясь расстегивать пуговицы. – Жарко будет.

– Правильно, там, где стоит плита, всегда жарко.

Когда они разобрались с пуговицами, София дотронулась до ее руки своими пальчиками и задержалась всего на мгновение. Невесомое прикосновение и выжидающий взгляд подсказали Эмме, что теперь она могла обнять свою маленькую подругу, не боясь, что ее оттолкнут.

Маленькие руки сомкнулись за ее шеей, и София повисла на ней всем телом, прижимаясь к ее груди и дрожа. Эмма поднялась на ноги, все еще крепко держа малышку и отрывая ее от пола.

– Можно полежать с тобой? Не надо печенек, хочу просто полежать, – прошептала София, почти прижавшись губами к ее уху.

– Конечно, солнышко. Все, что захочешь.

Глава 11

Маленькие дети порой обладают удивительной мудростью. Если бы все дела предоставили Эмме, то она потратила бы целый час на пустую беготню по кухне, но простая и ясная просьба Софии помогла сберечь драгоценные минуты и провести каждую из них с пользой.

Лежать рядом с другим человеком Эмме не приходилось довольно давно. Теперь маленькое теплое тело прижималось к ней сквозь несколько слоев одежды, и она ощущала, как бьется сердце ребенка. София ничего не говорила, и Эмма старалась ни о чем ее не спрашивать – молчание было успокаивающим, правильным и приятным. Зачем портить момент и выяснять то, что все равно не пригодится?

– У тебя есть дочка? – Когда время стало подходить к концу, София заговорила сама.

– Нет.

– А у тети Ирены есть. У Инесс тоже кто-то будет.

– Да, я знаю.

– А муж у тебя есть?

– Нет.

– Хорошо. Когда у тебя будет дочка, ты уже не захочешь лежать со мной рядом.

– У меня не будет детей, – целуя ее в макушку, прошептала Эмма.

С тех пор, как прошла та безумная неделя в середине лета, она в первый раз произнесла это вслух, и при этом ее слова были обращены к маленькой девочке. И впервые за все эти месяцы Эмма не ощутила боли, думая о своей болезни.

София перевернулась и обняла ее, прижимаясь лицом к ее плечу.

– Ты умеешь петь? – спросила она.

– Да, немного.

Она подумала, что сейчас девочка попросит ее спеть что-нибудь, но вместо этого София прошептала:

– Научишь меня когда-нибудь?

– Конечно. Правда, у меня получается не очень хорошо.

– У тебя все получается хорошо, – искренне заверила ее малышка, очевидно, свято веря в правдивость собственных слов.

– Спасибо, добрый человечек, – улыбнулась Эмма, обнимая ее в ответ.