* * *
"Фред Трампер
918, Айова-авеню
Айова-Сити, Айова
3 окт., 1969
Агентство "Аддисон & Халсей коллекшин"
456, Давенпорт-стрит
Дес-Мойнес, Айова
Аттен, мистеру Роберту Аддисону
Дорогой Бобби! Подавись этим! Всего наилучшего.
Фред".
Глава 9
МЫШИ, ЧЕРЕПАХИ & РЫБЫ В ПЕРВУЮ ОЧЕРЕДЬ!
Теперь о счетах заботится Тюльпен. Я даже не заглядываю в чековую книжку. Хотя, разумеется, примерно раз в неделю я требую у нее отчета о том, как у нас с деньгами.
- Ты голоден? - спрашивает она. - У тебя достаточно напитков?
- Ну конечно, у меня достаточно…
- Тогда тебе нужно что-нибудь еще?
- Да нет…
- Ну значит, с деньгами все отлично, - говорит она. - Мне больше не требуется.
- И мне тоже, - говорю я ей.
- Может, ты хочешь что-нибудь купить? - спрашивает Тюльпен.
- Нет, Тюльпен, нет. У меня и так все отлично.
- И у меня тоже все отлично, - подхватывает она, и я стараюсь больше не возвращаться к этому вопросу.
Но я просто не могу в это поверить!
- Так сколько у нас денег? - спрашиваю я у нее. - Я хочу сказать, какова приблизительно эта цифра…
- Бигги нужны деньги?
- Нет, Бигги ничего не нужно, Тюльпен.
- Ты хочешь послать подарок Кольму - грузовик, кораблик или что-то еще?
- Грузовик или кораблик?
- Ну, может какую-то особенную игрушку?
- Господи, не бери это в голову, - говорю я. - Я просто интересуюсь и все…
- Послушай, Трампер, ты должен честно сказать, что ты имеешь в виду.
Я и в самом деле должен придерживаться фактов. Именно это она имеет в виду.
Но я искренне считаю, что мое стремление избегать фактов выросло как из моего неверия в их значимость, так и из моего длительного вранья. Я не думаю, что статистика в моей жизни имела когда-либо большое значение.
Когда раньше моя мать писала мне письма, она всегда спрашивала, есть ли у нас те или иные вещи Ее беспокоило, например, есть ли у нас ночной горшок для Кольма. Если он у нас имелся, значит у нас все в порядке. А мой отец, помню, предлагал нам зимние шины: с такими шинами мы должны были быть счастливы целую зиму. Я представлял себе, как их друзья спрашивают о нас; и тогда мой отец рассказывает о зимних шинах, а моя мать - о ночном горшке для Кольма. О чем другом они могли бы еще рассказать?
Чаще всего в своих немногословных беседах по телефону отец узнавал у меня, как я оплачиваю счета. "Чековой книжкой", - отвечал я ему. (Полагаю, Тюльпен расплачивается точно так же.) "Тебе не следует посылать наличные в письме". Это звучало так, как если бы именно это интересовало его больше всего, - а зная это, он представлял, как у меня дела.
Ритуалы имеют куда большее значение, чем факты!
Например, одно время у меня был магнитофон, который был мне другом. Я писал письма к своей жене; я хочу сказать, что писал Бигги, когда еще жил с ней. Разумеется, я никогда не давал их ей читать; это были не совсем письма - это был ритуал их написания, который имел для меня значение.
Одно из них я показал Тюльпен.
"Айова-Сити
5 окт., 1969
Думаю о тебе, Кольм, - о моем единственном ребенке. И о тебе тоже, Бигги, - эти больничные халаты тебе совсем не идут.
Как ты встаешь в шесть: твое сильное гибкое тело наклоняется к будильнику, потом снова падает рядом со мной.
- Новый день, Биг, - бормочу я.
- О, Богус, - говоришь ты. - Помнишь, как мы когда-то просыпались в Капруне?
- И снег залеплял все окна, - машинально бормочу я. - Снег набивался за оконную раму, наметало даже на подоконник…
- И так пахло завтраком! - восклицаешь ты. - А лыжи и ботинки ждали внизу в холле…
- Говори потише, Биг, - прошу я. - Ты разбудишь Кольма… который потом сразу же начнет носиться из нашей спальни в холл.
- Не кричи на него, когда я уйду, - говоришь ты и встаешь из постели, толкая меня обратно. Ты подпрыгиваешь на холодном полу, и твои большие, торчащие вверх сиськи высовываются на свет; они указывают через холл в кухню (что символизирует это направление, для меня загадка).
Затем твой большой лифчик, Биг, обхватывает тебя, словно лошадиная упряжь. Этот проклятый больничный запах холодным туманом окутывает тебя.
И моя Бигги уходит, анестезированная, стерилизованная, облаченная в нечто бесформенное, напоминающее флакон с декстрозой, который ты увидишь сегодня позже, перевернутым кверху дном, заливающим глюкозную силу в престарелых пациентов.
Ты вырываешься на минутку поболтать с другими сестрами и санитарками в кафетерии. Они рассказывают друг другу, когда их мужья вернулись домой вчера вечером, и я знаю, что ты говоришь им: "Мой Богус сейчас в кровати с нашим Кольмом. А ночью он спал со мной".
Но ночью, Биг, ты сказала:
- Твой отец - старый мудак.
Я никогда раньше не слышал, чтобы ты выражалась подобным образом. Разумеется, я с тобой согласился, и ты спросила:
- Чего он хочет от тебя?
- Чтобы я разбил себе морду в кровь, - говорю я.
- Именно это ты и делаешь, - отвечаешь ты, Биг. - Чего еще ему надо?
- Должно быть, он ждет, - говорю я, - что я скажу ему, что он был во всем прав. Он хочет, чтобы я приполз к нему на коленях и принялся целовать его антисептические докторские башмаки. А потом я должен сказать ему: "Отец, я хочу быть профессиональным человеком".
- Но это не смешно, Богус, - говоришь ты.
А я-то считал, что всегда могу рассчитывать на твое чувство юмора, Биг.
- Это последний год, Биг, - говорю я тебе. - Мы снова вернемся в Европу, и ты сможешь снова кататься на лыжах.
Но ты лишь вздыхаешь:
- Да пошел ты к… - Никогда раньше я не слышал, чтобы ты так выражалась.
Затем ты растягиваешься рядом со мной в постели, листая журнал о лыжном спорте, хотя я не раз говорил тебе, что читать в таком положении вредно.
Когда ты читаешь, Биг, ты упираешься подбородком в свою высокую грудь; твои густые, подстриженные до плеч волосы медового цвета падают вперед, закрывая щеки, и мне виден лишь торчащий кончик твоего острого носа.
А ты всегда читаешь лыжный журнал, да, Бигги? Возможно, ты делаешь это не нарочно, а просто хочешь напомнить мне, чего я тебя лишил, а? Когда ты натыкаешься на манящий альпийский пейзаж, ты говоришь:
- О, посмотри, Богус. Кажется, мы тут были? Кажется, это где-то возле Зелла, или - нет! Мариа Зелл, да? Ты только посмотри, как они высыпают из поезда. Господи, ты только взгляни на эти горы, Богус…
- Но мы сейчас в Айове, Биг, - напоминаю я тебе. - Завтра мы отправимся на кукурузное поле покататься. Поищем пологий склон. Будет еще проще, если мы найдем какого-нибудь борова с покатой спиной. Мы можем намазать его грязью, я задеру ему рыло вверх, и ты сможешь скатиться на лыжах между его ушей к хвосту. Удовольствие, может быть, не такое уж и большое, но…
- Я ничего такого не имела в виду, Богус, - обижаешься ты. - Я просто хотела, чтобы ты полюбовался картинкой.
Но почему я не могу оставить тебя в покое? Я продолжаю:
- Я могу привязать тебя сзади к машине, Биг. Это будет тот еще слалом: между кукурузных стеблей, в погоне за фазанами! Я завтра же организую поездку в Корваир.
- Да хватит тебе. - Твой голос звучит устало. Наша прикроватная лампа начинает мигать, потом гаснет совсем. - Богус, ты оплатил счет за электричество? - шепчешь ты в темноте.
- Это всего лишь пробка, - говорю я тебе, покидая согретую твоим теплом постель и спускаясь вниз в подвал.
Хорошо, что я туда спустился, потому что сегодня я там еще не был и не освободил мышеловку, установленную по твоему требованию для мыши, ловить которую я не хочу. Так что я снова освобождаю мышь и меняю пробку - ту самую, постоянно перегорающую по неизвестной причине.
Ты, Бигги, кричишь мне сверху:
- Ты был прав! Снова горит! Ты просто молодец! - как если бы свершилось настоящее чудо. И когда я снова возвращаюсь к тебе, твои сильные, белые руки обнимают меня и ты начинаешь двигать ногами под одеялом.
- Хватит читать, - говоришь ты, изо всех сил зажмуриваясь и продолжая брыкаться своими сильными ногами.
О, я знаю, что ты стараешься ради меня, Бит, но я также знаю, что твои выкрутасы ногами всего лишь старые упражнения для лыжников, которые способствуют укреплению мышц. Ты меня не обманешь.
- Я сейчас вернусь, Биг. Я только посмотрю, как там Кольм, - говорю я тебе.
Я всегда стою и долго смотрю на него, спящего. Что меня тревожит в детях, так это то, что они такие беззащитные, такие хрупкие с виду. Кольм! Я встаю ночью посмотреть, не перестал ли ты дышать.
- Честное слово, Богус, он совершенно здоровый ребенок.
- О, конечно, я верю, что это так, Биг. Но иногда он мне кажется таким маленьким…
- Он достаточно крупный для своего возраста, Богус.
- О, я знаю, Биг. Я имел в виду не совсем это…
- Послушай, Богус, пожалуйста, не буди его этими проклятыми проверками.
Иногда я вскрикиваю по ночам:
- Посмотри, Биг, он мертв? - Ради бога, прекрати, он просто спит… - Но ты только посмотри, как он лежит! У него сломана шея!
- Ты и сам спишь в такой же позе, Богус…
Как говорится, яблочко от яблоньки… Но я совершенно уверен, что спокойно могу свернуть себе шею во сне.
- Возвращайся в кровать, Богус! - Я слышу, как ты зовешь меня обратно в свое тепло.