Всего за 209 руб. Купить полную версию
Нет, вы только представьте - она тоже подмигнула мне! Ну и девчонка, соль с перцем!
А потом началось настоящее веселье. Действительно, автоматическая фотография великолепная вещь!
Генка, отчаянная голова, снялся с оскаленными зубами. Толя прилепил к подбородку обрывок газеты. Зина Стрельцова высунула язык.
Все хохотали и никак не могли остановиться.
Взрослые на нас оглядывались и, может быть, даже возмущались. Но я-то уж знаю: если смешно, тут ни за что не остановишься. Тогда нужно придумать что-нибудь особенное, и я сказал:
- Сейчас пойдем есть мороженое. Из стаканчиков.
- Ура! Ура! - закричали все.
- А мне мороженого нельзя, - сказал Толя, - я болел ангиной.
- Жаль, - ответил я.
У Толи сразу испортилось настроение. Это было заметно.
- Ну что ж, полная солидарность: мороженое есть не будем. Купим пирожки с повидлом.
- А что такое "полная солидарность"? - спросил Гога.
- Это когда один за всех и все за одного, - сказал я.
- Полная солидарность! - обрадовался Толя.
И все малыши дружно закричали:
- Полная солидарность, полная солидарность!
А когда стали покупать пирожки, я увидел, что Генка и еще несколько ребят отошли в сторону и стали внимательно рассматривать на витрине тульские самовары. Точно их с самого рождения интересовали только самовары и всякие там узоры на них.
Ясно: у них не было денег на пирожок. А у меня в кармане лежал остаток от известной десятки. И я принял единственно верное решение. Вытащил из кармана рубль, подошел к продавщице пирожков, купил десять штук и сказал ребятам, этим любителям самоваров:
- А ну, налетайте!
Они отвернулись, как будто не поняли, такие гордые оказались.
- Ребята! - повторил я. - Ну, чего же вы? Налетайте!
Сначала подошел Генка и вроде нехотя взял пирожок. За ним потянулись остальные. Каждому ведь хотелось съесть пирожок. Последний я взял себе.
Вечером я расклеил фотографии малышей в тетрадь. Она стала как живая. Интересно было ее перелистывать...
*
Скандал получился неожиданный и грандиозный. Меня вдруг решили с треском снять с должности вожатого.
Как-то после уроков прибежала взволнованная Нина и сказала, чтобы я больше не смел ходить к первоклашкам. Она отошла к учительскому столу и крикнула мне оттуда:
- Ты слышал, я тебе это категорически запрещаю!
- А мы сегодня идем в цирк, - сказал я.
- Никаких цирков! - сказала Нина и погрозила мне пальцем.
- Недолго ты царствовал, - сказал Сашка.
Все, конечно, заахали и заохали и стали ко мне приставать с расспросами, но, честное слово, я сам не знал ничего. Тогда они привязались к Нине, и она ответила, что сейчас они узнают и закачаются, такой я тип.
Нина рассказала про все мои дела, перечисляя их долго, подробно и противно. И добавила, что я влияю дурно на детей, сею между ними вражду и смуту.
Это потому, что я сказал одной девчонке, что нехорошо ябедничать, а она спросила меня, что это такое, а я ей объяснил, и теперь ее все дразнят ябедой.
Тут я не выдержал, прервал плавную речь Нины и крикнул:
- Зато она больше не ябедничает. Успех достигнут!
Но она не обратила на мои слова никакого внимания и заявила, что совет дружины отстранил меня от должности вожатого...
В этот момент открылась классная дверь, и в проеме появилась секретарь директора, сама Розалия Семеновна, которую вся школа зовет "Чайная Роза", хотя, конечно, никто из наших ребят никогда не удостаивался ее взгляда. Ну, когда она появилась в дверях, Нина сразу забыла, что еще там решил про меня совет дружины, и уставилась на Чайную Розу.
- Кто здесь Збандуто? - Она даже не переврала мою фамилию.
- Я.
- К директору. И вы, Нина, тоже.
Она не ушла, а продолжала стоять в дверях, пока я собирался. Никто мне ничего не сказал вслед и никто не сострил, потому что все поняли: дела мои плохи.