- ...яко весть Господь путь праведных, и путь нечестивых погибнет. - Господи! Проведи меня в остаток дней моих путём праведных, да минует пути погибельные душа моя…
Вновь встало передо мной несчастное заплаканное лицо Ирины, - лежит, наверное, бедняжка, в пропахшей лекарствами и чужой болью больничной палате, смотрит с тоской в окно… А, может быть, молится… может быть, и обо мне… Может быть, я потому и вижу её перед собой, и чувствую её страдание, что это она сама обо мне молится? Ведь, Флавиан назвал же её в числе молитвенников за меня, наверное он знает… Господи! Помоги бывшей жене моей, Ирине!… Почему, бывшей? - брошенной мною, жене моей, Ирине, другой-то всё равно ведь нет у меня… Да, и у неё тоже, никого… Кроме Бога… Господи! Не оставь её, ей плохо, больно, одиноко… как и мне было ещё два дня назад! Господи, даруй и ей утешение в скорби, вылечи её, Господи! Исправь, то, что я исковеркал в её душе, пусть Твоё Божественное утешение восполнит всё, чем я обделил её в нашей совместной жизни, пожалей её, Господи! Ты же пожалел погибающего меня, открыл мне другую, настоящую жизнь, наверное ведь и её молитвами! Теперь я прошу, молю тебя, Господи, помоги Ирине, сделай так, что бы ей стало легко, не больно и не одиноко! Господи, и меня помилуй, Господи!
Очнувшись, я увидел, что царские врата вновь открыты и перед ними, с дымящимся кадилом в руке, стоит величественная фигура Флавиана. Справа и слева от него, в сверкающих золотом облачениях-стихарях, с большими, обёрнутыми зелёной лентой свечами в руках, стояли Семён и Серёженька, хор заканчивал какое-то песнопение. Вот наступила тишина.
- Премудрость, прости! - возгласил Флавиан, начертав кадилом знамение креста в отверстых царских вратах.
- Свете тихий святыя славы Безсмертного Отца Небесного, Святаго, Блаженного, Иисусе Христе… - затаённо-таинственно начал хор.
Флавиан степенно-благоговейно перекрестившись и поклонившись, приложился к иконам Спасителя и Божьей Матери справа и слева от царских врат, обернувшись, широким крестом благословил Семёна и Серёжу, перешедших и соединившихся на амвоне лицом к алтарю, в то время, когда он сам прикладывался к иконам, и вошёл в алтарь, где вновь несколько раз неторопливо звякнуло кадило. Серёжа и Семён поклонились друг другу, и, через разные боковые двери, также вошли в алтарь.
- Вонмем! Мир всем! Премудрость! - прозвучал из алтаря торжественный голос Флавиана.
- Прокимен. Псалом Давидов. Глас шестый. - зазвенел в ответ колокольчиком уже успевший выйти на клирос Серёженька - Помощь моя от Господа, сотворшаго небо и землю!
- Помощь моя от Господа… - мягко повторил за ним хор - сотворшаго небо и землю.
- Возведох очи мои в горы, отнюдуже приидет помощь моя! - голосок Серёженьки взлетел ещё выше.
- Помощь моя… - также мягко повторил хор.
- Помощь моя от господа! - голос Серёжи зазвенел натянутой струной.
- Сотворшаго небо и землю! - утвердительно завершил хор.
Во время этого диалога, через левые двери алтаря плавно и осторожно, ступая словно по тонкому льду, вышел Семён, могучий в сверкающем золотом стихаре, благоговейно неся перед собою большую, в потёртом кожаном переплёте книгу. Он прошёл по солее, спустился по ступенькам амвона вниз, и, повернувшись лицом к алтарю, положил свою книгу на быстро подставленную ему шустрой старушкой "разножку" - раскладной аналой, после чего перекрестился и кротко поклонился стоящему в глубине алтаря Флавиану.
- Премудрость! - воскликнул в алтаре Флавиан.
- Притчей чтение! - густым, рокочущим басом отозвался Семён.
- Вонмем! - призыв Флавиана пролетел во все уголки замершего храма.
- Память праведного с похвалами, и благословение Господне на главе его. Блажен человек, иже обрете премудрость… Блажен… блажен значит - счастлив, это я уже догадался, а, вот - иже, иже - наверное - который… Ну, да! Получается - счастлив человек, который обрёл премудрость. Это - про меня. То, что я счастлив, я частично ощущал сердцем, частично понимал умом. Счастье пришло ко мне вместе с Богом, то есть я пришёл к нему, когда я пришёл к Богу, и, следовательно, счастье - быть с Богом! Вот это и есть Премудрость! Премудрость, то есть Мудрость превосходящая все земные мудрости, скорее - земные мудрёности, лишь пытающиеся показаться настоящей мудростью и прикрывающие свою пустоту театральной мантией ложной таинственности. Оказывается, настоящая Мудрость проста - быть с Богом. А Бог это - Любовь, я уже это знаю, не просто верю в это, но - знаю, так как испытал и испытываю это на самом себе. Следовательно, Премудрость - быть в Божественной Любви, иметь её в себе, нести её другим. И в этой Премудрости - блаженство, то есть - счастье. Надо же! Чего я теперь знаю! Господи, слава Тебе! Благодарю Тебя, что ты умудряешь мой ничтожный самолюбивый разум Своей божественной Премудростью!
- …и вернии в любви пребудут Ему: яко благодать и милость в преподобных Его, и посещение во избранных Его! - прогремел высоко под куполом мощный голос Семёна, и возникшая за этим тишина, словно ознаменовала застывший благоговейно мир, услышавший глас Самого Бога.
- Рцем вси от всея души, и от всего помышления нашего рцем! - раздался из алтаря голос Флавиана. Царские врата затворились.
- Рцем - по церковному значит - скажем! - прошептала мне на ухо, опытная в богослужениях Клавдия Ивановна. Я благодарно кивнул.
- Господи, помилуй! - с готовностью отозвался хор.
- Господи Вседержителю, Боже отец наших, молим Ти ся, услыши и помилуй! - Флавиан чётко и внятно проговаривал каждое слово, и оно входило в твоё сознание, отзывалось в сердце и становилось, как бы уже твоим собственным.
- Господи, помилуй! - вместе с хором повторяло сердце.
- Помилуй нас, Боже, по велицей милости Твоей, молим Ти ся, услыши и помилуй!
- Господи помилуй, Господи помилуй, Господи поми-и-луй! - словно бы разбегаясь и взлетая прозвучал ответ хора.
- Еще молимся, о Великом Господине и Отце нашем Святейшем Патриархе Алексии, и о Господине нашем…
Я, тем временем, несколько отключился от происходящего вокруг, и, как-бы сквозь сон, слышал как Флавиан призывает молиться - О богохранимей стране нашей… о блаженных и приснопамятных создателях святаго храма сего… о милости, жизни, здравии, спасении… о плодоносящих и добродеющих… - и хор преданно поддерживает его молитву троекратным - Господи, помилуй, Господи, помилуй, Господи, помилуй!
Слушая, как отзывается где-то в глубине моего сердца это, троекратно повторяемое призывание милости Господней, я вдруг вспомнил одну странную старушку, которой помог как-то на заре моей студенческой молодости. Было это так. Я приехал на электричке на одну подмосковную, недалёкую от города станцию праздновать с друзьями Новый Год и сразу же заблудился в частых извилистых улочках дачного посёлка, перетекающего в деревню. Повернув в очередной раз за очередной поворот, я увидел какую-то странную фигурку, копошащуюся в снегу придорожной канавы и, что-то причитающей. Приняв, поначалу, эту фигуру, по естественной логике собственного, слегка уже навеселе, состояния и наступающего праздника, за местного пьянчужку, я намеревался было пройти мимо - сам напился - сам вылезай! Но вдруг отдельные слова жалостного причитания коснулись моего слуха и я, с удивлением распознал - Господи, помилуй, Господи, помилуй, Господи, помилуй…
Я заинтересованно подошёл поближе и обнаружил странного вида старушонку, как капуста растопыренную множеством одёжек, пытающуюся вытащить из канавы съехавшие туда детские санки с привязанным к ним большим мешком картошки. Напрягая свои дряхлые силёнки она охала, вздыхала и беспрестанно повторяла своё - "Господи, помилуй".
- Бабуль, посторонись, дай-ка я сам - не без труда вытащив на дорожку санки с тяжеленным мешком и, слегка запыхавшись, я спросил - Бабуль, дом-то твой далеко?
- Недалеко, сыночек миленький, спаси тя Христос, недалеко! Вон, за той берёзкою налево, а там четвёртый дом по правой стороне, спаси тебя, Господи, родненький!
Я дотянул салазки до бабулькиной калитки, и, пропустив её вперёд открывать двери, которые оказались не запертыми а просто припёртыми палочкой, втащил мешок в сени.
- Бабушка! Покажи, куда поставить, давай в дом занесу, а то помёрзнет в сенях!
- Спаси тя Христос, голубчик, за заботу о старухе никчёмной, огради от зла и помилуй! Сюда, миленький, сюда, Лёшенька, в закуточек за умывальничком!
В тот момент, ворочая тяжёлый мешок, я и не "въехал" сразу, что она назвала меня по имени, хотя я ей не представлялся. Поставив мешок в уголке между печкой и оловянным старым умывальником, висящим над, видавшим виды, эмалировнным тазиком, стоящим на колченогой табуретке, я, разогнувшись, огляделся.