Вчера его напугало нечто. А Лева больше всего боялся (будучи человеком трусоватым, чего от себя не скрывал.) явлений несоразмерных, необъяснимых, так сказать, ирреальных и иррациональных, вроде маньяков, случайных убийц, генетических преступников, "виктимных" женщин, которые навлекали несчастья на себя и на окружающих. Была у него однажды знакомая, такая вот виктимная, которая говорила: надо бояться людей с белыми глазами, поскольку они сами про себя могут не знать, что они потенциальные убийцы, но придет случай, и они неожиданно для себя совершат преступление. С ней, по ее рассказам, такие истории бывали: как-то один начальник отдела, приехавший к ней на именины с подарком, когда она вышла на кухню, принялся набивать ее лучшими книгами свой портфель, а поняв, что его клептомания обнаружена, попытался ее убить (причем "глаза стали как пуговицы"), бормоча: "Наконец, я до тебя добрался. Я сейчас буду тебя резать на мелкие кусочки". Ее спасли случайно зашедшие соседи. И много такого она ему рассказывала, после чего Лева побоялся с ней общаться, потому что, по ее словам, она навлекала неприятности и на своих спутников. Да и память об одном случае, виденном им в детстве, когда выплеснулось из людей наружу нечто неуправляемое, иррациональное, страшное, тоже сидела в нем.
Он отдыхал с отцом на теплом взморье. Они лежали на песке и наблюдали, как студенты или спортсмены - короче, группа ребят с руководителем - на каменистом склоне с криками "ура" подбрасывали вверх и ловили на руки одного из своих товарищей, видимо, в чем-то отличившегося. Он расслабленно и довольно взлетал в воздух и падал на руки товарищей, а четырехлетний Лева, лежа на песке, наблюдал эту сцену. Ликующие крики, желтый теплый песок, за спиной мелкое сине-серое море, и так приятно лежать, зарывшись в песок и пересыпая его с ладони на ладонь, при этом наблюдая жизнь "больших ребят". И вдруг при следующем, пожалуй, самом сильном броске вверх все (словно по команде, хотя ее явно не было, в этом Лева мог поклясться) отскочили в стороны, и парень тяжело спиной грохнулся о землю, грохнулся и остался лежать. Потом отец говорил, что мальчик сломал позвоночник и, если выживет, все равно останется калекой. Ребята не были его врагами, тем более не собирались убивать его, но что-то вот сдвинулось у них в сознании. "Интересно, в каком кругу ада им мучиться, - сказал Кирхов, когда Лева как-то рассказал ему эту историю, и добавил: - Понятно, что человек придумал ад, непонятно, как возникла идея рая". Даже сардонического Кирхова эта история привела в мрачное расположение духа. Вот таких сдвигов Лева и боялся больше всего. Они могли быть самого разного свойства - не только в сознании, но и в природе, в жизни, вообще во внешнем мире.
И вчера какой-то сдвиг произошел, только какой - Лева не смог понять. Хорошо, если в его сознании, а не сдвиг каких-нибудь там земных пластов или пластов жизни, если такие существуют. Лева вылез из машины, ввалился в подъезд, где было совсем темно, в доме стояла сплошная тишина, даже братья Лохнесские уже не гоняли свой магнитофон. Лева зажег спичку, чтоб не запнуться о три маленьких ступеньки, ведших к входной двери (он жил на первом этаже). И вдруг кто-то, стоявший под лестницей, - такая высокая фигура, ее очертания успел уловить Лева, отличив от других предметов, наваленных и наставленных там же, - наклонился к нему и, дыхнув горячим дыханием, обжигающим руку, загасил спичку. После чего этот кто-то, эта огромная масса с горячим, смрадным дыханием, пахшая почему-то тиной, болотом, рыбой, какой-то слизью, загородила Леве путь и притиснула к стене подъезда, так что спиной Лева вжался в неровности стенной штукатурки, а руки и лицо уперлись в нечто холодное, мокрое и скользкое. Не трезвея, но мертвея со страха. Лева начал оседать, пока не соскользнул на пол. И вроде бы пасть, жаркая, смрадная, полная зубов, приблизилась к нему, а потом защелкнулась прямо перед его лицом, со звуком, напомнившим коровье мычание:
- Му-у…
И лязгнула окончанием:
- Так!
Дальнейшего Лева уже не помнил: как встал, как возился с ключами, как открыл дверь, как добрался до своей комнаты, куда девалось чудовище, - все стерлось, исчезло из сознания. Воспоминания были дискретны, и Лева сейчас, с похмельной головы, не мог понять, было ли это привидевшееся "нечто" в реальности или в пьяном бреду.
* * *
Они свернули около продуктового магазина, где иногда брали на закуску копченую скумбрию, и еще через пятнадцать метров уперлись в деревянный павильончик. Ребята уже были внутри и стояли в очереди.
- Берите Олю и идите занимайте места! - крикнул маленький Скоков. - Мы пиво принесем.
Трезвый Скоков был всегда обходительный, услужливый, но спьяну становился невыносим, выбрав себе жертву и обрушивая на нее поток желчи, где-то копившейся внутри, а утром снова каялся и переживал, причем искренне.
- И воблой займитесь, - добавил Шукуров.
С улицы было незаметно, что павильончик разбит на две части: крытую, где мужик в белом грязном халате разливал пиво, и открытую, где за длинными столами и набитыми перпендикулярно к забору, окружавшему это пространство, досками, которые тоже служили стойками, толпились мужики и пили пиво. Туча наползала, но еще не наползла, солнце светило, было жарко. Им удалось занять место у забора, протиснувшись между компанией военных - старлеев и капитанов - и плейбоев, очевидно студентов, в американских джинсах и импортных куртках, высоких спортивных красавцев. Саша принялся на газете чистить принесенную воблу, а Лева тоскливыми глазами искал, когда же среди алкашей и командировочных в темных костюмах проявятся знакомые лица.
- У тебя такой трагически-сосредоточенный вид, - заметил, усмехаясь, Саша. - как будто кружка пива - венец твоих желаний. Как у того мужика с золотой рыбкой.
- Какого еще мужика? - неохотно спросил Лева, голова была тяжелая, темная, больная, напрягать ее не было сил.
- Из анекдота, - напомнил, продолжая усмехаться, Саша. - Мужик один с такого же похмелья, как у тебя, пошел к пруду - воды хотя бы напиться - и случайно за хвост ухватил золотую рыбку. Та, натурально: отпусти, мол, а за это исполню три любых твоих желания. "Хочу, - говорит мужик, - стоять за стойкой, а в руках чтоб кружка пива и еще пара передо мной". Глядь - и впрямь стоит он за стойкой, перед ним пара пива и в левой руке тоже полная кружка. А в правой - рыбка. Рыбка ему и говорит: "Ну, а второе твое желание?.." Мужик хрипит: "А второго мне и не надо" - и хлоп рыбку головой об стойку и принялся, как воблину, ее постукивать и обчищать. Вот так, - Саша постучал воблой по доске и, очищенную, аккуратно положил на газету.
Лева с трудом шевельнул пересохшими губами, изображая улыбку. Но тут он увидел Скокова и быстро пошел к нему навстречу, взял из рук, чтоб помочь, пару кружек и еще по дороге к стойке начал жадно пить. Утолил жажду, и в голове вроде бы немного посветлело. Боль отпустила.
Глава II
Повесть о Горе-злочастии
Подошли Шукуров и Тимашев, каждый нес по шесть кружек. За оставшимися сходили Скоков и Саша Паладин. Наконец, устроившись и угомонившись, принялись за пиво. Первые несколько минут, как водится, пили молча, насыщаясь. Потом, выпив по кружке, отвалились, как насосавшиеся крови клопы, достали сигареты, закурили, и затеяли разговор.
- Хоро-шо! - похлопал себя по животу Скоков.
- Честно сказать, я после вчерашнего только сейчас в себя пришел, - помотал своей черной бородой Шукуров, одетый в красивую шерстяную кофту, вязанную очередной женой. Несмотря на прокламируемое им славянофильство, требовавшее крепости брачных уз, он оставался восточным человеком и женился уже в пятый раз - по специальному разрешению.
- А ты что, вчера тоже?.. - спросил Тимашев.
- Да мы с Сашкой вчера напузырились, - пояснил Шукуров. - К нему автор приходил, "Посольскую" водку принес.
- Ото! - завистливо воскликнул Скоков.
- Похоже, хорошо вам, сволочам, было, - глуповато заулыбался Лева.
- Да и тебе, похоже, тоже неплохо, - отозвался Саша Паладин.