Всего за 249 руб. Купить полную версию
Когда мы приехали на станцию "Эйнджел", народу там была тьма-тьмущая. И не сказать, чтобы меня это сильно обрадовало. В вестибюль метро набились работники благотворительных организаций, или чаггеры (так их прозвали за манеру преследовать людей и фактически вытрясать из них деньги).
Конечно, многие из них работали на официальные организации, вроде Гринпис, Общества защиты детей или Общества борьбы с раком. С ними у меня проблем не возникало – они имели такое же право заниматься своей деятельностью на улице, как и я.
Но попадались среди них непорядочные чаггеры, которые выбирали в толпе жертву и преследовали ее со своим ведерком для сбора средств до тех пор, пока человек не отдавал несколько фунтов просто для того, чтобы от них отвязаться. Полиция часто устраивала проверки около станций метро. Однажды обнаружилось, что на ведерках нет замков (по правилам они должны быть обязательно, чтобы собранные деньги пошли по назначению, а не в карман чаггеру), а как-то раз выяснилось, что разрешения на сбор средств эти проходимцы изготовили в фотошопе. Никаких лицензий им местная администрация или лондонский метрополитен не выдавали, а это значит, что деньги вымогатели забирали себе.
Не стоит и говорить, что этим псевдочаггерам не было дела до честных уличных тружеников, и плевать они хотели на их негласные правила.
Я быстро понял, что сегодня на станции "Эйнджел" собрались одни проходимцы. Во-первых, я никогда не слышал о Фонде помощи странам третьего мира. Во-вторых, беджи у них на груди были блеклыми и потрепанными и выглядели очень подозрительно. Мне оставалось лишь надеяться, что подоспеют полицейские и наведут порядок, потому что сам я с этими чаггерами ничего поделать не мог.
К тому же они ловили людей в вестибюле, и, судя по всему, у них было разрешение на работу в метро. Мое законное место было рядом с выходом со станции. Мне было запрещено соваться с журналами внутрь. Таким образом, чаггеры первыми добирались до моих потенциальных клиентов, и те пулей вылетали из метро, не горя желанием снова расставаться с деньгами.
Однако вскоре стало еще хуже. Под вечер люди с ведерками начали захватывать улицу. Я не успел опомниться, как человек по десять чаггеров столпились у каждого выхода из метро, поджидая жертву.
Я был не единственным, кого это раздражало. Напротив моего пятачка располагались цветочный ларек и газетный киоск. И там и там продавцы бросали неодобрительные взгляды на чаггеров, оккупировавших все выходы из метро. Они не только выпрашивали у людей мелочь, которую те могли потратить на газету, букет роз или номер "Big Issue", но и распугивали прохожих своей навязчивостью. Тем становилось не по себе, и они спешили как можно скорее убраться подальше от метро.
Люди выныривали на улицу, вжав голову в плечи, и старались ни с кем не встречаться взглядом. Напрасно я старался перекричать чаггеров, которые остервенело трясли ведерками. Никто меня не слышал.
Бобу царящая вокруг суматоха тоже действовала на нервы. Он давно привык к шуму лондонских улиц, но ведерки со звенящей в них мелочью выводили его из себя. Кот лежал, свернувшись клубком, и щурился – верный признак, что ему неуютно. На чаггера, который прошел мимо, он даже зашипел. Я тоже был близок к тому, чтобы потерять самообладание. За полтора часа мы продали всего два номера журнала! Такими темпами мне на обратную дорогу не хватит, не то что на газ и электричество.
Но поскольку я не первый год работал на улице, то знал, что дела в любой момент могут пойти еще хуже. Так и случилось.
Я как раз продавал журнал своему постоянному клиенту, когда один из чаггеров вторгся на мой участок. Крупный парень ростом под шесть футов щеголял ярко-желтым нагрудником. Он только что выскочил из метро и теперь отступал в нашу с Бобом сторону, неистово размахивая ведром.
– Эй, парень, поаккуратнее! – сказал я так вежливо, как только мог, когда до нас осталось не больше двух футов.
Верзила вежливостью утруждать себя не стал.
– Проблемы? – с вызовом спросил он. – У меня столько же прав стоять здесь, как и у тебя. – И чаггер сунул мне под нос ламинированный бедж.
Я смерил его негодующим взглядом, но предпочел не связываться.
Боб жался к моим ногам – чаггер в буквальном смысле загнал его в угол. Коту явно было не по себе от такого соседства. Я наклонился, чтобы взять рыжего на руки, а чаггер дернулся в нашу сторону и наступил на рюкзак, на котором сидел Боб.
Тут рыжий не сдержался и снова зашипел.
– Эй, полегче! – рявкнул я. – Ты чуть на моего кота не наступил.
Он посмотрел на Боба и презрительно фыркнул:
– А что это животное вообще тут делает?
Тогда я решил, что с меня хватит. Я рывком развернул к себе наглеца и объяснил кое-что про нас с Бобом и про то, по какому праву мы здесь стоим. Парень тоже за словом в карман не лез, и наши крики в конце концов привлекли внимание полицейского, патрулировавшего район. Он разнял нас и не слишком приветливо поинтересовался:
– Вы, двое! Что случилось?
К чести полицейского должен сказать, что он во всем разобрался и потребовал, чтобы верзила убрался с моего участка. Чаггер отошел в сторону, но продолжал злобно коситься. Я понял, что после ухода полицейского он, скорее всего, снова примется за старое, и решил, что нам с Бобом пора уходить. Быстро собрав вещи, я проскользнул ко входу в метро. Когда парень обернулся, мы уже были по ту сторону турникетов и спускались вниз на эскалаторе.
Я надеялся, что смогу продать несколько журналов на Ковент-Гарден, а если не получится, то достану гитару. Возвращаться домой смысла не было. Зима не собиралась давать слабину, и я рисковал оказаться запертым в четырех стенах на месяц. Месяц без газа и электричества.
В метро было теплее, чем на поверхности. Пассажиры по большей части улыбались Бобу и смотрели на него с восхищением, но, конечно, нашлись и недовольные.
– Как не стыдно мучить несчастное животное? – проскрипела одна старушка.
– Не переживайте, мадам, с ним все в порядке, – поспешил заверить ее я, но сердобольная дама в ответ принялась читать мне лекцию о том, как нужно обращаться с котами.
Что ж, такое с нами случилось далеко не в первый раз. Три года назад Боб решил, что я достоин стать его хозяином. Он мог – и до сих пор может – уйти в любой момент, но ему нравится жить со мной. Но в этот раз я слишком устал и замерз, чтобы объяснять случайному попутчику очевидные вещи, да и голова была забита невеселыми мыслями о предстоящем Рождестве. Я вышел на следующей станции, пробежался вдоль поезда и сел в вагон, где народу было не так много. К счастью, до конца поездки к нам больше никто не приставал.
Я знал, что за продажу "Big Issue" не на своем участке меня по голове не погладят, поэтому собирался спросить разрешения у Сэм, координатора продавцов на Ковент-Гарден. К сожалению, ее нигде не было видно, так что я достал гитару и нашел свободное место в конце Джеймс-стрит, рядом с площадью, где выступал уже не раз.
Играть на морозе – настоящее мучение. От холода гитара постоянно расстраивается, а струны могут и вовсе лопнуть. Но стоило мне начать играть, как я понял, что главная проблема не в инструменте, а во мне. Одна из покупательниц на станции "Эйнджел" заметила, что у меня жутко мерзнут руки, и подарила мне перчатки без пальцев. К сожалению, сейчас от них было мало толку. От ледяных металлических струн подушечки пальцев горели огнем, руки сводило, и я боялся даже представить, что думают о моей игре прохожие.