Всего за 154.9 руб. Купить полную версию
Был случай: дочкина семья купила квартиру, а в ванной держалась сырость и вонь. Приходило с важным видом десять жэковских и строительных комиссий, лазало со свечками в вентиляционное окошко, искало тягу. Учёные мужи заумно качали головами, жали плечами, писали отчёты – и по всему выходило, что чтобы избавиться от сырости и затхлости, нужно чуть ли не капитальную стену порушить.
А Василий Лукич носиком покрутил, залез под ванну, простукал трубы, почистил, сменил забитый стык – и никакой гнили. Вентиляция-то здесь и не при чём была, умники с дипломами.
Или Анна Ефремовна замучилась с отечественным кухонным комбайном. Кто им пользуется, знает: надёжный, прочный, собака – а ёмкость не вынешь: намертво застревает в гнёздах-крепежах. Руки вывернешь, всё на свете проклянёшь. А Василий Лукич капнул в фиксаторы постное масло – и пошло как по маслу.
А уж "копейку" Василий Лукич холил и вылизывал – идеальная хозяйка так не содержит кухню. Эхма, вот на таких неказистых русских мужичках русская земля ещё и держится. А так страна давно превратилась в одно сплошное "купи-продай", в гигантский блошиный рынок.
И что вы хотите. Несмотря на все усилия государства, на старания родного завода и ведомственной больницы, которая всем работягам ставила один диагноз: "Симулянт. Пить надо меньше", – всем смертям назло Василий Лукич выжил, дотянул-таки до пенсии!
Был юбилей в столовой, была багровая, восседающая горой в центре стола Анна Ефремовна. Были охапки цветов от дочек и стишки от внучек. Были тосты работяг, что, дескать, после ухода Василия Лукича и цех можно закрывать – только на нём, ясен пень, держался…
Тихо сияя морщинистым лицом, сияя лысиной, сияя плохо выглаженной белоснежной рубашкой, Василий Лукич сидел рядом с корпулентной супругой и душой и телом был на завтрашней рыбалке в заветном месте.
И пришло волшебное утро с потягушечками, с шевелением пальцев под одеялом и щекотным чувством в душе, которое не выразить словами. Уютно тикал будильник с отключённым звонком. В прихожей дожидались новенькие стройные лёгкие удилища (подарок товарищей на юбилей), а в холодильнике – кулёк с гречневой кашей, благоухающей подсолнечным маслом.
Был спящий, влажный и тёмный от росы асфальтовый двор. Недоумённая мордочка "копейки" таращилась сонными фарами: мол, хозяин, ты не ошибся – ещё часика два до смены спать? Не ошибся: теперь каждое утро так будет, матушка. Оба мы с тобой старики, негоже нам допоздна подушки давить. Переходим на новый сказочный режим жизни. Дай-ка я чистой ветошкой тебе заспанные глазки протру.
Пустынная дорога весело стлалась под колёса серым асфальтовым полотенчиком. За городом в двадцати километрах бессонный, переливающийся огнями мотель. Там свернуть на знакомый просёлочный тракт, который за мягкость и шуршание под стариковскими колёсами так любит "копеечка".
Как пущенный из пращи, летящий по встречной полосе с не включёнными фарами, серый в сером тумане и оттого невидимый, громадный крузак на полном ходу врезался в "копейку". Протащил её с полкилометра, вмяв железо до самого багажника. Из машины вылезла не твёрдо стоящая на каблуках девчушка и стала тыкать коготками в мобильник.
– Блин, шину спустило! – сообщила она сама себе. – И диск помят. Блин, блин, блин! Ну, почему мне так не везёт?!
На похоронах по опухшему сырому лицу Анны Ефремовны, промокаемому крошечным платочком, трудно было понять, о чём она думает. Она почти всю сознательную жизнь прожила с мужем и не знала, как это – жить без него. Больше всех над фрагментами Василия Лукича рыдала младшая, любимая дочка:
– Бедный папочка, ты так ждал этого дня!
Зятья стояли рядом и ломали голову, откуда взять двести тысяч на ремонт крузака. Следствие доказало, что наглая "копейка" выскочила прямо под колёса иномарки с второстепенной дороги, не уступив главной.
А через неделю рядышком хоронили маленькую хозяйку большого Ленд крузера. Громадное авто вдруг взбунтовалось, без всяких видимых причин на ровном месте встало на дыбы, опрокинулось и долго, как в замедленном кино, перекатывалось по склону оврага с колёс на крышу, с крыши на колёса, снова на крышу…
Свидетели в полицейском участке, пуча глаза и махая руками, с жаром рассказывали, что своими глазами видели, как под самым носом у джипа лихо проскочил невесть оттуда взявшийся, как бесёнок, жигулёнок белого цвета.
– Да где те жигули?! Найти, на куски порвать вместе с этим хреновым народным мстителем! – колотил кулаком по столу начальник ГАИ.
Свидетели пожимали плечами. На все посты, во все сервисные центры были разосланы наводки. Перешерстили всех беспатентных частников, шаманящих по гаражам– засранка как в воду канула.
Расстроенный после телефонной взбучки от директора завода, начальник ГАИ ехал домой – жаловаться жене. Он задумался о тяготах собачьей своей службы – когда в ужасе заметил мчащегося в лоб белого жигулёнка. Уходя от неминуемого удара, крутанул руль – и бетонная опора, как горячий нож в масло, вошла в бампер, впечатала руль в грудь, с цыплячьим хрустом ломая рёбра и рвя мягкие ткани – руль застрял в бархатном кресле.
С тех пор многие видали на дорогах "копейку": буквально сгущавшуюся из воздуха, из ниоткуда, из ничего. Мелькнув как белая молния, малышка в мгновение ока отважно таранила очередного крутыша с кенгурятником, с зеркальными стёклами и богатыми номерами – и тут же исчезала, таяла в воздухе, как не бывало. Облавы из полицейских и родственников жертв, объявленные на бойкого камикадзе, заканчивались бесславно.
Что обидно: ни один мобильник и регистратор не фиксировал дорожную хулиганку – для видеотехники она оставалась машиной-невидимкой. Причём – свидетели божились – жигулёнок, как заговорённый, не получал ни царапинки, ни вмятины – а бронированные крепости на колёсах сминались как картонные шарики.
Кто-то якобы видел за рулём "копейки" смутный силуэт маленького плешивого старикашки. Кто-то говорил, что салон машины всегда пуст, и она управляется сама собой: "Летучие жигули" какие-то. Выдумки это или нет, но на дорогах района резко сократилось число ДТП, стало намного тише и безопаснее. А если дело пойдёт так дальше, то скоро навороченные крутыши будут, трясясь от страха и в ужасе озираясь, пробираться по краешку дороги на цыпочках и расшаркиваться перед каждой замешкавшейся на "зебре" бабулькой.
НА ДЕВИЧНИК
О на, стоя у ювелирного магазина, с отчаянием крикнула в трубку: "Какой же ты негодяй! Ты врал мне всегда! Ты никогда не купишь мне кольца с бриллиантом!!" Захлопнула мобильник и горько расплакалась.
– Я подарю тебе кольцо с бриллиантом.
Лиля подняла мокрые глаза – водостойкая тушь хранила ресницы стрельчатыми и смоляными.
– У тебя слезы – ярче бриллиантов, – тихо сказал мужчина, не отрывая взгляда от ее лица. Он был мужественно и обаятельно некрасив, и глаза у него были добрые и жесткие одновременно.
– Я подарю тебе кольцо. – Он продолжал в упор рассматривать Лилю. – Для этого тебе придется поехать со мной. И ты поедешь, ведь ты храбрая девушка.
Охранники распахнули перед нею дверцы ящероподобного внедорожника. И они долго ехали куда-то. Саша (так звали мужчину) выходил, в окружении охранников, со скрипучим кожаным кейсом. Возвращался – и ехали дальше. Остановились у ресторана "Фламинго". И был чудный вечер с коллекционным вином, фруктами и нежными во время танцев объятиями.
За столиком Саша открыл коробочку, надел на Лилин пальчик узкий, длинный, во весь сустав, перстень. Прозрачный, как ключевая вода, камень полыхнул живым огнем.
Кольцо было надето на безымянный палец правой руки. Лиля вопросительно подняла глаза. Он подтвердил взглядом: "Да. Именно". Саша отвез Лилю домой, где она снимала квартиру. Оставшись наедине, она скорчила гримаску: "Фальшивка. Завтра сношу к дяде Юлику в ломбард".
… Когда дядя Юлик назвал предполагаемую цену, она нащупала туфелькой ножку кресла и тихо опустилась в него. На эту сумму можно было купить если не остров в Тихом океане, то пентхауз в центре Москвы – точно.
О Лиле. К девятнадцати годам она добилась от жизни всего, о чем может мечтать современная девушка. Кроме пентхауза в центре столицы, увы. Лиля, только-только начав работать моделью, уже была нарасхват в гламурных журналах и в рекламе. Ее можно было видеть – в томном изгибе примеряющей шубку, или задумчиво созерцающую часы, близко поднесенные к громадным подрисованным глазам. Или изящно склоняющуюся в фартучке над стиральной машиной, или с улыбкой на пухлых вывернутых губах выглядывающей из сверкающего, как леденец, автомобиля.
Лиля видела себя на обложках журналов, на майках модниц, на плывущих в руках прохожих пластиковых пакетах: закинутое нежное большеглазое лицо с гладким лобиком, кукольным – почти без крылышек – носиком, с полураскрытым ротиком…
О ни должны были встретиться вечером во "Фламинго". Часы показали 11.30, 12, потом час ночи… Подарив такое кольцо, такие шутки не шутят. Под утро уснувшую в кресле девушку разбудил мобильник.
– Крошка, – сказал Сашин хриплый голос. – Мы с тобой теперь нескоро свидимся. И ты будешь (с нажимом) меня ждать. Теперь о камушке. Он в розыске. Я понимаю, девочка, как тебе хочется поразить подружек. Потерпи, камушек спрячь так, чтоб сама забыла, где лежит. Медаль "За возврат раритета в сокровищницы России" тебе не дадут, гарантирую. Вернусь – мы еще придумаем такое, что твои подружки сдохнут от зависти. Поверь, я на тебя крупно запал, глупышка. У меня с тобой все очень серьезно".