В людском водовороте в центре многомиллионного города потерять ребенка – то же самое, что обронить иголку в стоге сена. В слезах плавились недобрые лица цыганок, взгляды исподлобья таксистов, подозрительно скучившихся у своих машин. Заманить доверчивого ребенка конфеткой: "Тебя мама дома ждет" – усадить в машину… Она заталкивала в рот шарфик, чтобы не закричать на весь рынок, весь город, на всю Землю. С тоской понимала: это не просто девочка потерялась. Это произошло Непоправимое.
Один раз возле бабок, торгующих жареными семечками, увидела синее пятнышко и, засмеявшись и зарыдав, бросилась, всем телом, мокрым лицом, руками предвкушая встречу с Ксюшкой. Но это была чужая бабкина внучка, толстолицая и большеносая, смотревшая недобро и настороженно.
В администрации рынка ее успокаивали, что случаев пропаж детей десять на дню, все находятся. Ее девочка действительно нашлась. Хотя она должна была сгинуть, бесследно исчезнуть с лица земли. Вообще, с точки зрения профессионала, дело было сработано крайне неаккуратно.
Ей ничего не сказали, и заключения паталогоанатома она не читала. И слава Богу, что не читала: "Изъяты следующие органы…"
Я любила телефонные звонки. Звонок – это всегда как свежий ветерок с улицы, какая-то новость. Я не учла, что новость может нести большую беду. Говорят же: "Лучшая новость – это отсутствие новостей".
Позвонили из детской поликлиники, где недавно Танечка сдавала плановые анализы. Анализы не понравились, и ездили сдавать уже в другую лабораторию на окраину города. И вот звонок: Танечке нужна немедленная операция. Речь идет не о днях – о часах. Потребуется разрезать – где и резать-то нечего – четырехлетнюю кроху, вынуть крохотные нежизнеспособные части тела и врастить чужие здоровые, подходящие по возрасту.
Пальцы ходили ходуном, когда набирала номер мужа.
– Что случилось? Да не реви же! С Танечкой?!!
Муж взял на себя все. Самые лучшие центры, профессора, знаменитые хирурги. Какие-то незнакомые люди в квартире, непрестанные телефонные звонки. Из них я однажды услышала фантастическую сумму, которую обещал не пожалеть муж – и еще слова "донорские органы". Муж, разговаривая, то багровел, наливаясь кровью, то обморочно, до синевы бледнел. Совал трубку как попало в карман и срывался, уезжал на очередные переговоры.
Я была плохой помощницей мужу. Раз только везла в такси серую картонную коробку, туго набитую стеклышками с очередными Танечкиными анализами. Каждое стеклышко было заляпано сиреневым пятнышком и пронумеровано черным маркером. Коробка была тяжеленькая, перетянутая шнурком. Мне казалось, я везу на коленях крошечный гробик.
"Милый Бог, я знаю, ты есть. Не забирай нашу девочку. Или верни нас в ту жизнь до телефонного звонка, чтобы мы успели предпринять все возможное и невозможное и предотвратить беду. Наши горе и мука – пылинка во Вселенной. Для громадного пестрого шумного и беспечного мира незаметна, ровно ничего не значит тихая маленькая безгрешная, никому не мешающая жизнь. Тебе ничего не стоит спасти ее, Господи!"
Как мы страстно ждали ребенка, целых шестнадцать лет!
Каждый месяц в определенные числа, разыгрывалась драма. Томительное ожидание заканчивалось моими горючими слезами: "Снова начались! Проклятые, как часики!" Но стоило "часикам" чуть-чуть припоздниться, господи, что тут начиналось! Я ходила на цыпочках, не ходила – плавала. Ела, с надеждой прислушиваясь: "Не тошнит?!" Муж с работы звонил каждый час, нарочито-равнодушно спрашивал: как дела? И по моему отчаянному реву понимал: проклятые часики снова завелись!
Санатории, ванны, грязи, бабки-знахарки, экстрасенсы… Беременность на шестнадцатом году нашей совместной жизни врачи назвали чудом. Меня срочно уложили на сохранение. Я не вставала с койки три месяца, лежала в наклон с подложенными под задние ножки специально выточенными брусочками. В критические дни муж, забросив свой важный бизнес, дежурил у постели. Не доверяя нянькам, выносил судно, кормил с ложечки.
Потом мы (я и малютка во мне) начали потихоньку вставать, ходить на гимнастику для будущих мамочек. Прогуливались по больничной аллее, дышали кислородом. Я гордо выпячивала живот, который, как говорится, в микроскоп можно было рассматривать. Впервые уловив слабенькие толчочки существа, поселившегося во мне, я стала разговаривать с ним. Меня слышали! В ответ все настойчивее мягко и щекотно сжимались "пружинки" в моем растущем животе.
Муж пакетами возил изюм, творог, орехи, протертые бараньи котлетки. И я старательно поглощала все это, мысленно приговаривая: "Нам не хо-очется, но нам надо кушинькать, да, маленькая? Нам ну-ужно расти. А теперь витаминчики, моя славненькая".
Мы уже знали, что будет девочка, и что назовем ее – Танечкой.
Выйдя из больницы, впервые придя к Ксюшкиной могилке, она так и не смогла найти слов, заговорить с дочкой. Но она прекрасно знала, что сквозь двухметровую земляную толщу та слышит ее. Она только всюду огладила подсохший холмик ладонями и долго и тщательно перебирала и перетирала в крошку мелкие глинистые камешки. Песок – лучше, мягче, он не впивается, как острые камешки. Но что же они, дураки, не рассчитли?! Могила получилась громоздкой, как для взрослого человека. Она ощутила острую жалость к крохе, уложенной в большой, неуютной взрослой яме…
Много братьев и сестер уже лежало за городом. Обходя кружевные, любовно устроенные воздушные оградки (надо для Ксюшки заказать такую же), читая надгробные надписи, она обнаружила настоящий подземный детский садик.
Сколько малышей спало здесь вечным сном со своими пупсиками, машинками, пистолетиками, зачерствелыми, не доклеванными воробьями конфетами и печеньями, дешевыми погремушками на холмиках. Во взрыхленном жирном черноземе кротко голубели незабудки, зеленели кустики земляники. Из белых рубашечек весело выглядывали розовые ягоды, которыми, наверно, любили лакомиться маленькие хозяева. Не обидели бы дочку задиристые владельцы пистолетиков…
Она пришла на кладбище в полдень, а теперь уже солнце садилось, и на востоке мерцала первая звезда. На коленях образовались рубцы от долгого стояния на земле. По гравийной дорожке мягко прошуршали шины. Хлопнула дверца, из машины вышла женщина с девочкой: она, едва поспевая, семенила маленькими ножками. Мать несла большую нарядную куклу. Они робко остановились за ее спиной.
– Возьми, Танечка, положи сама на могилку.
Девочка с трудом, пыхтя, доволокла куклу и прислонила к Ксюшкиному холмику. И вопросительно, серьезно смотрела на маму: все ли правильно сделала?
– Милая, как я вас понимаю! – взволнованно, вдохновенно говорила женщина за ее спиной. – Мы сами едва не потеряли дочку. Но я сказала: если Бог есть, он спасет нашу Танечку. Спас, только пальчиком погрозил! Вот… Выбрали в супермаркете куклу самую дорогую и решили отвезти на могилку первой встречной маленькой девочке. От Танечки с любовью…
Гвоздь вонзался в сердце так, что невыносимо, до клокочущих всхлипов было трудно дышать. Женщина с девочкой топтались и собирались уходить. "Стойте!"
…Машина ушла. Женщина была так взволнована и растрогана, что забыла предложить довезти ее до города. Она брела по белой лунной дороге, наступая на свою длинную черную раскачивающуюся тень.
Недавно священник говорил о смирении, о том, что нельзя ненавидеть солнце, и день, и цветы за то, что их не видит ее дитя. Нельзя завидовать матерям живых девочек. Ненависть и зависть сжигают человека изнутри, обугливают душу дочерна. Она слушала священника с неприязнью, потому что его-то дети были живы.
Но только что впервые она не ненавидела эту женщину, а любила ее. Кто-то потихоньку начал вынимать гвоздь из сердца, и она знала – Кто. И слезы не жгли сердце, а тихо обильно изливались, облегчая его.
СПАСИТЕЛЬ БОЖЬИХ КОРОВОК
Я попаду в рай: в детстве я спасал божьих коровок. Вылавливал щепочкой из бочки с дождевой водой, выпутывал, беспомощных, из клейкой паутины, распахивал оконные створы, выпуская на свободу. Крохотные жучки благодарно, щёкотно ползли по моей ладони, подымали лакированные нарядные крылышки: под ними трепетали прозрачные пропеллеры – и таяли в небе, как в детском стишке.
Кто выручает божьих коровок, попадает в рай – так шутливо говорила моя мама. Ещё она говорила, что когда была беременна мной, у меня задумывался близнец – даже прослушивалось слабенькое сердцебиение. Потом оно стало глуше, а потом вовсе исчезло.
Моя мама врач и всегда говорила со мной без сюсюканий, спокойно и доступно, как с взрослым. Дело в том, что при зачатии (объяснила мама) нередко образуется несколько зародышей. И один из них, самый шустрый и жизнеспособный, прямо в мамином животе поглощает своих братьев и сестёр. Такой маленький Кронос.
– И я тоже… поглотил?
– Так получилось, – улыбнулась мама и поцеловала меня.
Так что поздравьте меня: я убийца и людоед. И не шарахайтесь, и не таращите возмущённо голубые глазки. Согласно статистике, каждый восьмой из вас тоже лакомился плотью внутриутробных сестрёнок и братишек.
Но с тех пор мне не давала покоя мысль о Толике. Так я назвал не рождённого близнеца. В мечтах я с ним играл, защищал от мальчишек. Потому что ведь Толик был слабее меня.
Он был весь такой болезненный, прозрачный, хрупкий как картофельный росток. А глаза – дымчатые, опаловые, большие на маленьком личике, грустные. Ещё бы им не быть грустными. Какова перспектива: едва не быть съеденным заживо родным братцем?
– С каким Толиком ты всё время бормочешь-играешь? – спросила мама. Я промолчал: это была моя тайна. А в остальном у меня тайн от мамы не было. Мы были с ней большие друзья. Она знала много интересных историй: она же врач и вообще долго жила на этом свете.