Раньше к таким репризам Самохин относился хладнокровно: они мешали ему, и он их просто не замечал. "Зачистить контакт", - помечал он у себя в книжке. Но сегодня его больше занимал сам Бадаев: что он представляет из себя, "за" он или "против", а может быть, реалист? Нет, не похоже. Реалисты, которых Самохин засек, держались корректнее, контакты с ними не приходилось "зачищать". Но тогда что стоит за снисходительным видом этого верзилы, за непременным желанием покомиковать, свалять дурачка? Раньше Самохину дела до этого не было: получил ответ, вышелушил зерно, если оно там имелось, и садись, голубчик, садись, ты мне больше не нужен. Но сейчас…
Пауза, однако, несколько затягивалась. Бадаев, покачиваясь, снисходительно смотрел на Самохина, а Самохин молчал.
- Ну хорошо, - сказал наконец Самохин. - А для себя ты вычитал что-нибудь?
Одно нашел. Ничего, понравилось. Про фотографию. "О доблестях, о подвигах, о славе я забывал на горестной земле, когда твое лицо в простой оправе передо мной сияло на столе…"
- Ну-ка подожди, - сказал Самохин. - Неважно гы читаешь, Бадаев. Давайте послушаем, как надо читать.
Он включил магнитофон, быстро перемотал пленку и отошел к окну, возле которого любил стоять во время урока.
14
Ну а теперь послушаем наших экстремистов, - сказал Самохин, выдержав паузу. - Шиманский в прошлый раз грозился ниспровергнуть Блока. Что он скажет сегодня?
- То же самое и скажу, - поднялся худенький белобрысый Шиманский, который на схеме Самохина обозначался точкой пересечения доброго десятка линий - настолько он был активен. Обращение к Шиманскому оказывалось беспроигрышным шагом: вокруг него всегда кипели дискуссии. - То же самое и скажу: мало информации. Красиво, но мало. И как правило, это недоосмысленная информация о случайных, второстепенных состояниях, что вообще-то для поэзии характерно. Возьмем стихотворение "О доблестях, о подвигах, о славе". В чем его суть? На столе у человека стояла фотография любимой девушки, потом девушка ушла к другому, и он, поколебавшись, эту фотографию убрал. Поступок совершенно естественный и очень однозначный. Информации здесь ровно одна бита.
- Можно я скажу? - не выдержала Чижикова. - У меня было задание - предчувствие революции пятого года. Вот я нашла одно стихотворение, пусть Шиманский оценит, сколько в нем бит информации. Можно, Евгений Ильич?
Она выразительно показывала глазами на Шиманского, Самохин отвернулся. Еще не хватало, чтобы ему подавали знаки.
- Давайте, - неохотно разрешил он.
- Слушай, Шиманский, - агрессивно блестя очками, сказала Чижикова. - "Барка жизни встала на большой мели. Громкий крик рабочих слышен издали. Песни и тревога на пустой реке. Входит кто-то сильный в сером армяке. Руль дощатый сдвинул, парус распустил и багор закинул, грудью надавил. Тихо повернулась красная корма, побежали мимо пестрые дома. Вот они далёко, весело плывут. Только нас с собою, верно, не возьмут".
- Ну вообще-то операции по отчаливанию описаны довольно последовательно, - неторопливо начал Шиманский. - Видно, что человек наблюдал. Но никакой другой информации я здесь не вижу.
- Не видишь или ее нет? - звонким голосом спросила Чижикова.
- Не вижу.
- Не видишь, потому что не умеешь смотреть. Здесь каждая фраза имеет двойной или даже тройной смысл. "Барка жизни встала на большой мели" - это о полосе реакции. "Громкий крик рабочих слышен издали" - это о пролетарской революции, которую Блок задолго предвидел. Но пока - "Входит кто-то сильный в сером армяке" - речь идет о русском крестьянине: ведь первая русская революция была буржуазно-демократической по своему характеру. Дальше - почему корма красная? Кого не возьмет с собой восставший народ? Читать надо уметь, Шиманский.
И Чижикова с победоносным видом села. Анатолий Наумович, усмехаясь, покачивал головой. Назаров делал пометки у себя в блокноте, незнакомая женщина, добродушно улыбаясь, писала. Класс оживился. Самохин посмотрел сурово - наступила тишина.
- Евгений Ильич, - Шиманский все еще не желал садиться. - Я, признаться, не собирался выступать, но потом решил, что лучше напрямую. Тут мне записки угрожающие шлют, я и решил внести ясность в свою позицию. Скажите нам, бог с ней, с информацией, скажите нам прямо: вот мы тут магнитофон слушаем, чуть ли не цветовой музыкой занимаемся, а что нам все это дает?
- Шиманский, вы забываетесь, - сухо сказал Анатолий Наумович.
- Извините, Анатолий Наумович, что я стою к вам спиной, - обернулся Шиманский, - но я не могу стоять лицом к вам и к Евгению Ильичу одновременно.
- Послушай, Шиманский, то, что ты делаешь, подло! - крикнула с места Стрелковская и встала. - Да, подло, я презираю тебя за это!
- Наташа, сядь, - хмуро сказал Самохин. - Сейчас не время выяснять отношения. А тебя, Шиманский, я попрошу уточнить свой вопрос.
- Ну я имею в виду, - Шиманский приложил руку к груди, - что нам дает такое вот изучение Блока практически? Нам, десятиклассникам?
- А лучшего момента ты не мог выбрать? - вспыхнула Чижикова. - До сих пор этот вопрос тебя не мучил.
- Он мучил меня и до сих пор, - сдержанно ответил Шиманский. - Впрочем, не только меня: добрые три четверти класса над этим думают. Допустим, Блока мы будем знать. Но что такое один Блок? Есть Тютчев, которого мы не знаем, есть Бальмонт, о котором мы едва слышали, и так далее и тому подобное. И все это заслуживает внимания, и все это можно изучать годами. Так, может, плюнем на остальное и займемся цветовой гаммой Блока, Есенина, Хлебникова? Будем крупными специалистами по цветовой гамме. Я от чего иду - от физики. Допустим, не дав нам понятия о механике, с нами начнут заниматься теорией профессора Козырева: "время - это энергия". А на приемных экзаменах в вуз спросят о той же механике-матушке. И мы со своим Козыревым запоем. Не получится ли так же и тут?
- Физику мы шесть лет учим, - вставил свое слово Бадаев.
- Вот-вот. Не поздно ли нам переучиваться? И с нас ли надо начинать? Если я буду знать, что на экзаменах в вуз с меня спросят цветовую гамму, тогда пожалуйста. Но ведь не спросят же.
- Не спросят, - подтвердил Самохин. Шиманский был ошеломлен столь легкой победой. Он неуверенно оглянулся на Анатолия Наумовича (лицо директора не предвещало ничего хорошего) и сказал:
- Нет… В общем, конечно, понятно… мы учимся, вы тоже учитесь… тут можно найти общий язык… Я признаю, что все это интересно и ново, во многом даже заставляет задуматься, и я не стал говорить об этом лишь потому, что Евгений Ильич не нуждается в наших комплиментах. Мне нужно было только получить ответ - и я его получил. Доверие за доверие.
Класс зашумел, не зная еще, как вести себя. Самохин обвел ряды тяжелым взглядом, и стало тихо.
- Шиманский поспешил предложить мне ничью, - медленно начал Самохин, - ничьей я не принимаю. Я абсолютно уверен, что мы делаем не то, что нужно Шиманскому. Ему нужна информация? Могу подсказать другие источники, более точные и более обстоятельные, чем стихи Блока. Впрочем, эти источники, видимо, Шиманскому известны. Возможно, ему от Блока ничего не нужно. Возможно. Бывают такие случаи абсолютной эмоциональной глухоты. Но я не думаю, что здесь глухота. Здесь не глухота, здесь помехи. Вот, скажем, прелюдия фа-мажор Баха. Многие из вас ее слышали, хотя и не подозревали об этом. Прекрасная вещь. Но дайте послушать ее человеку, который занят тем, что подсчитывает в уме, сколько денег он истратил и сколько у него осталось. Вы знаете, я не уверен, что при первых же звуках прелюдии человек этот прекратит свои подсчеты. Более того, нет гарантии, что он прекратит свое занятие к последнему аккорду. Вполне вероятно, что музыка будет лишь раздражать его, сбивая со счета. Искусство не всесильно, хотя и может многое. Но значит ли приведенный пример, что человек этот для искусства потерян? По-видимому, нет. Как только он прекратит свои подсчеты… Не может же человек считать деньги всю жизнь. Тем более если он неглуп, начитан и, как Шиманский, знает, что не в деньгах счастье. Счастье не в деньгах, зрелость не в аттестате, знания не в дипломе, ученость не в степени. Все это известно каждому из вас, и Шиманский, я думаю, с этим согласен. У меня нет уверенности, что в данный момент кто-то из вас не занят какими-то подсчетами, принижающими, заземляющими, мельчащими такие высокие понятия, как зрелость, ум, опыт, ученость, счастье. Но в одном я уверен: все тридцать человек одновременно не могут быть заняты подобными чисто арифметическими выкладками. Не верю, что это возможно, и не поверю, даже если это окажется так.
- И тем не менее это так, - тихо сказал Шиманский.
- Не суди по себе! - закричала Ханаян. - Слышишь, не суди по себе!
- А ты не сверкай на меня глазами, Хабиби! - Шиманский снова поднялся. - Я думал так, что от Евгения Ильича мы получили карт-бланш на свободный обмен мнениями. Правильно, Евгений Ильич? Так вот, Хабиби, мой оппонент высказался, теперь скажу я…
- Теперь скажу я, - произнес вдруг Анатолий Наумович, и класс оцепенел. В полном молчании директор встал, прошел к учительскому столу, посмотрел на часы. - Ну-ка, встаньте, - класс с шумом поднялся. - Теперь постойте до звонка, остыньте немного. Как раз пять минут осталось, времени вполне достаточно. И чтобы ни единого слова. Хватит, наговорились. Пойдемте, товарищи, - добавил он уже другим тоном, обращаясь к Ночкиной, Веронике Витольдовне и Назарову.
"Гости" поднялись со своих мест и быстро пошли к дверям.
Самохин стоял у окна, лицо его было белым. Когда за Назаровым закрылась дверь, он поднес руку к горлу и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.