- Интеллигентка сраная! Без книг она, видите ли, не может! Без матери - может. Без страны-отечества - очень даже, а вот без какого-нибудь долбаного Рильке ей не прожить.
- Рильке я оставила, - говорит Катя.
- И что я буду с ним делать? На хер он мне!
- Мама! Не изображай из себя чмо. Ты мне его покупала. Ты!
- Я много в жизни совершила глупостей, - отвечает Ольга. - Ладно, едем. - Она поворачивается ко мне: - Недобитая уже написала в милицию. Вот я ехала и думала: "Какое место лучше - сумасшедший дом или тюрьма?"
Я - Ольга
Газеты уже булькнули об избиении в собственном подъезде уходящей надежды нашей новой литературы Полины Нащокиной. Крест, святая икона! - именно так было написано. Я знаю, как это могло получиться. Кто-то первый из молодых написал просто: старую писательницу стукнули по голове. Тот, что постарше, велел сделать текст жалобнее, хотя старыми писателями дороги мостить уже давно начали. Этот другой был, видимо, дурак с претензиями. Он сочинил "уходящую надежду", хотя хотел сказать, видимо, "натуру". Был там и третий. Любитель перформансов, Пелевина и Сорокина. Всех других он имел в виду, всем бы им дал по голове. Он-то и вставил новую литературу. Все эти молодцы пера еще не видели заявление пальца Нащокиной. Это у них впереди.
Я иду в военкомат. И говорю майору все открытым текстом. В смысле: полетишь с работы, майор, если заявление прочитают.
Он блаженный. Он меня не слышит. Он спрашивает, как чувствует себя Раиса и что он лично может сделать для нее. Я повторяю еще раз, что не о ней речь, я пугаю его, как могу. Невероятно, но, оказывается, правда: русский солдат ничего не боится, когда думает о своем.
- Они ее вылечат? - спрашивает он. - Вылечат?
- А надо ли? - говорю я. - Чтоб сразу в тюрьму?
Он тяжело вздыхает, видимо, ему надо было заглотнуть побольше кислорода, чтобы пошел процесс осознания.
- Надо не дать делу хода, - твердо говорю я. - Изъять заявление.
- Толку-то? - печально отвечает майор. - Склочница напишет еще одно.
Нет, тупой была я. Он был абсолютно прав. Дело не в заявлении, а в быстро работающем пальце старой онанистки. Я так живо представила последнее, что чуть не сблеванула.
- Ее надо уговорить, - говорит майор.
- Деньги она отпнула ногой.
- Это вы зря с деньгами. Я сам к ней схожу.
Камень с плеч. Почему-то я была уверена, что именно мне предстоит расхлебывать эту историю. По идее, по совести, конечно, Саше. Она там была. И она соучаствовала. И может лжесвидетельствовать, что важнее всего. Но она занимается моей дочерью. Она ведет ее сегодня к ангиологу, ей не нравятся Катькины вены. Видела бы она мои, когда я носила Катьку. Электрические кабели, а не сосуды. Ну и где они, где? Одно воспоминание. Но я молчу. Ребенка ведут к врачу. Даже слегка панический поход лучше бездействия при возможном осложнении.
И вот есть человек, который говорит: "Я сам к ней схожу".
Я обнимаю его и даже целую куда-то в воротничок. В конце концов, все правильно. Это их дела. Но любопытство выше целесообразности. Я берусь его сопроводить и стоять на стреме, чтоб какая-нибудь тоже любопытная сестричка не явилась как бы из ничего.
Он предлагает мне ехать в его машине. Честно, я боюсь оставлять свою, но он что-то строго говорит солдатику, показывая на моего "жигуленка", и я целиком вверяюсь нашей непобедимой и ужасной.
Он вошел в нащокинский закуток, а я притулилась за ширмой, возле которой лежала молодайка с капельницей. Я попросила разрешения постоять рядом. Она заполошенно замотала головой, и я не сразу сообразила, что под ней утка. Я махнула рукой, мол, дело житейское, и пусть она мне посигналит, когда закончит, она ответила, что уже. И вот на вынесении горшка я пропустила начало разговора майора и писательницы.
Майор говорил тихо и любезно. Забыла сказать, что он пришел с цветами и сам их поставил в широкогорлый кувшин.
- Давайте не увеличивать количества беды, - говорил майор.
Я заглянула в щель ширмы. Оказывается, он держал ее за руку, и только средний палец Нащокиной оставался на воле и покрывал кулак майора, расплющенный от стучания подушечкой, с широкими фалангами, окольцованными крепкой мозолистой плотью. А ноготь как раз был нежен, овален и светел.
Лицо у Нащокиной было удивительно спокойным и даже счастливым, и я не могла сообразить, что бы это значило. Победу майора или полный его крах? Потом она что-то говорила, и майор наклонился низко-низко, а она вдавливала голову в подушку, потому что как бы не хотела, требовала такой близости.
- Она все время кричит: "Бляди! Бляди!" - тихо сказала молодайка. - Я так поняла, что ее какая-то проститутка шандарахнула по голове.
Вот, оказывается, как можно понять эту историю.
- Нет, - сказала я. - Нет. Она получила по заслугам. Она стукачка.
- Да нету их уже, - засмеялась женщина. - Зачем стучать, если все и так открыто. Включишь телевизор, а там голого прокурора девки треплют. Кому стучать? Архангелу Гавриилу? Ленину в Мавзолей? Слышали, попы уральские мальчиков портят, и все про это знают! Ну и кому стукнуть? Разве что самому попу по яйцам. Третьего не дано. И второго тоже.
Майор уходил. Я сама своими глазами видела, как он поцеловал мосластый палец.
Мы вернулись с майором в военкомат. Я пересела в свою машину. И он мне тоже поцеловал руку. Я ехала и ловила себя на мысли, что жалею сейчас писательницу больше Раисы. А на Раису злюсь, потому что вдруг четко так вижу: не за что было бить по голове старуху. Мне надо поговорить об этом с Сашей. Историю надо разматывать мягко, по ниточке, как начал майор, о котором еще вчера я слова доброго не сказала бы. А у него были нужные слова.
Я подхватываю Сашу у школы, и мы едем с ней к Раисе. Я нервничаю, я не знаю, как мне сказать эти свои смутные мысли. Как мне начать обвинять Раю, которая ради сыновей… Вот тут я и начинаю путаться. Все понятно до взятки, и все неясно потом.
- Майор заберет писательское заявление, - говорю я ей.
Саша кидается мне на грудь, и мы чуть не попадаем в аварию.
- Чтоб забрать заявление, ему придется, - говорит Саша, - что-то рассказать. Что это будет? Правда о себе или правда о Рае?
Оказывается, мы стоим в пробке. И видимо, большой. Машины - дверца к дверце. Сбоку ввинчивается наглый "мерс" - если он меня заденет, я выйду и убью его. Я начинаю смеяться, и он-таки слегка щекочет мой бампер.
- Сука! - кричу я ему. - Блядь такая!
Мне грозит кулаком огромный дядька, но не из "мерса", а из такой же банки, как у меня.
- Спокойно! - кричит он. - Спокойно!
Но именно после этого все начинают дудеть, кричать в окошки, включать громкую музыку.
- Глупо умереть в давке, - говорю я.
- Нашего внука назовут Адам. Он будет первый после нас, когда ненависть взорвет эту консервную Землю. Если мы выберемся, не выдавай меня, а если сгорим тут все, то знай: Адам.
Я ничего не понимаю, потому что описываюсь. Или описываюсь потому, что не понимаю. Только недавно я выносила судно за чужой женщиной. Почему-то мне приятно это вспомнить. Значит, Адам… Господи, спаси его, если мы тебе так опротивели.
Я - Саша
Мы вылезли из этой пробки. Потом замывали Ольгин детский грех. Приехали в больницу поздно. Дивная липовая аллея уже была в сумраке, и из нее тянуло свежестью и прохладой. Какой-то человек нес на руках ребенка. Подол девочкиного платья свисал к самой земле. Он дошел до конца аллеи и повернул обратно и шел прямо на нас.
- Смотри, - сказала Ольга.
Я узнала платье. Из штапеля в мелкую белую розочку по черному полю. Забытый крой - клеш-колокол. Это тетка Раи умела делать классно, как никто. Платье это шилось к прошлогоднему лету для сбора малины. Муж Раи придерживал подбородком ее волосы, а те, которые задувал ветер, он держал губами. Это было так красиво - не сказать. Липы, клеш и волосы сумасшедшей женщины в губах абсолютно ненормально счастливого мужчины. При чем тут могли быть мы?
Я - Ольга
Улетела Катя. На вокзал приехал ее отец, увидел дочь беременной. Очень хотел устроить допрос с пристрастием. Но его увела Саша, и вернулись они в обнимку, как родственники.
Рая стала потихоньку вспоминать то и се. Точкой отсчета был майор, потом мальчики. Они хорошо поступили в вуз, деньги, что на взятку, ушли на репетиторов.
А тут он и явился. Как он меня нашел, понятия не имею. Но он пришел ко мне в редакцию и сказал моей тетехе секретарше, что у него "очень личное". Здоровый парень с жуликоватой улыбкой. Представился: "Микола Сирота".
- Не знаю такого, - пробормотала я, потому что ждала звонка от Алеши, психовала. У Катьки прошли все сроки.
Он положил мне на стол клеенчатую тетрадь с загнутыми мятыми углами.
Моя жизнь состоит в том, что мне каждый день приносят то тетради, то аккуратно сброшюрованные страницы - тексты, написанные на обороте других текстов.
- Читаю долго, - говорю я, - если вы считаете, что это должна сделать я. Но если вы сформулируете суть - соль материала, я могу отправить вас в отдел, где все будет гораздо быстрее.
- Не советую, - сказал он. - Это касается вас и ваших подруг, и вы должны быть очень заинтересованы прочесть это быстро. Пока Нащокина в больнице. Я оставляю вам на день. Завтра заберу, и будем договариваться. Она ждет эту тетрадь в больнице. Я отнес ей уже ноутбук. Она напишет все как есть. Но вряд ли она захочет рассказать, какая она сама.
Так я прочла тетрадь. Позвала Сашу. Поздно ночью мы перечитали ее вместе.
- Он, видимо, хочет денег, - сказала Саша, - которых уже нет.