- В момент вручения?
- О господи! - кричит Саша. - Военком полез к Раисе, все на ней разорвал, хозяйство вывалил, а тут - инженер души. И что думает инженер?
- Что Раиса - б… - отвечаю я, до такой степени мне понятно устройство нашей женской психологии.
- Все правильно, - говорит Саша. - Но ведь она не знает Раису и даже слушать ее не захотела. Раиса испугалась огласки, позора, того, что узнает Миша, дети… Одним словом, она спятила от стыда. И лежит на стуле в лавке.
Я замираю.
…Я помню их любовь с ростка. Она вышла замуж раньше всех. Тростиночка сразу попала в тугой семейный сноп. Невообразимая и неприемлемая для меня лично ситуация. Я видела этих дядететок, улыбчиво-приставучих. Они могли бежать за Раисой любое расстояние, чтоб вручить забытые очки, часы, книгу, деньги, чтоб оторвать нитку, которая вынырнула из-под подола, была замечена, а на самый момент ухода - забыта. Я же, грешница, все представляла себе тот диванчик с громко падающей навзничь спинкой, на которой начиналось таинство их любви. Через стол для обеда стояло кресло-кровать, на котором спала одна из дядететь.
Так тогда жили все. Вповалку. Светлоглазые Раиса и Миша все время трогали друг друга руками, в этом было что-то от чувств слепых. Я очень их тогда жалела. Но надо отдать должное "снопу". Они поднапряглись и купили молодым однокомнатный кооператив. Это было что-то бракованное, уже не помню как: первый этаж, вся их комната представляла суженную ко дну часть квадратного стакана. Площадь потолка была больше площади пола, у белых стен был обморочно падающий вид. Но это все уродство было счастьем. Мы все вместе обряжали комнату как могли. Мы покупали какие-то несоединимые друг с другом картинки и вешали, как хотели сами. Почему-то я тогда запала на линогравюры, а Саша - на расписные доски. Господи, где это все сейчас? Я сто лет не была дома у Раисы. В большой квартире, возле Звездного, куда они потом опять съехались все вместе, я была только на новоселье. Было очень весело, прелестные были мальчишки. Им тогда было девять или десять. Я очень гордилась своим подарком - немецким чайным сервизом с охотничьими пейзажами и трофеями. Я требовала, чтоб из него немедленно пили чай, но сервиз был запячен в сервант типа хельга и высверкивал из-за стекла чуждой нам жизнью баронов, бюргеров и их породистых собак. Квартира была большая, стены стояли ровненько. Она образовалась от стечения чужих смертей и возникших возможностей приватизации.
- За мальчишками нужен глаз да глаз, - объясняла нам Раиса.
А то мы этого не знали! Матерями мы с Сашей стали раньше. Раиса несколько лет лечила свою рожальную систему, а я Катьку родила сразу. Саша своего - через пару лет. Поэтому наши дети были старше мальчишек Раисы. С начала Афганистана Раиса стала бояться армии. И мы все были в курсе, как она искала человека, который возьмет у нее сумму прописью за вольную для мальчиков. Значит, взяточнику денег показалось мало?
Саша долго выспрашивала, как я. Я поняла, что нужна.
Мы поехали в ларек.
- Я его забила гвоздями, - говорит Саша. - Прихвати клещи или плоскогубцы.
Я - Саша
Ольга медленно возит нас по Москве. Мы рассчитываем, что Рая потихоньку придет в себя. Но она ведет себя странно. Все время смотрит в окно. На лице ее недоумение.
- Что-то я ничего не узнаю, - говорит она. У нее и голос странный. Какой-то вчерашний…
- Ну и что ты не узнаешь? - спрашивает Ольга.
- Боже, это ты! - восклицает Раиса. - А я думала, что таксистка. Когда ты научилась водить машину?
Ольга резко тормозит и поворачивается к нам. У нее бледное лицо, и на нем графически нарисован ужас.
- Вот видишь, - говорит Раиса, - ты не очень это умеешь…
Ольга смотрит на меня.
- Отвези нас в какой-нибудь тихий скверик, - предлагаю я. - В Останкино, к примеру…
Но Ольга сворачивает к Чистым прудам.
Сквозь пыльные деревья Раиса высматривает ротонду "Современника".
- А разве "Колизей" работает? - спрашивает она.
- Интересно, - тихо говорит Ольга, - она в беспамятство уходит сознательно или на самом деле ее залило черными чернилами?
- Ты ее подозреваешь в лукавстве? Хитрости? Ты считаешь, она такая?
- Таких миллион, - резко говорит Ольга. - Самый примитивный способ побега: шандарахнуть человека и прикинуться шлангом.
- Молчи! - говорю я. - Бог ее спас от греха смерти.
- А если бы у Бога была другая забота? И вообще. Она ведь не знает, что помилована? Или знает?
- Я не говорила с ней на эту тему.
- А на какую говорила?
- Она говорит только про военкома.
- А инженерка, дура, как там оказалась?
- Когда-нибудь узнаем.
- Что? - Рая поворачивает к нам лицо. Оно у нее узенькое, напоминает зверушку. И взгляд у нее диковатый, лесной.
- Ты все деньги отдала? - спрашивает Ольга.
- Какие деньги? - отвечает Раиса и туг же начинает смеяться: - А-а, ты про это! Но ведь мы решили не брать палас. Он шире комнаты - загиб у стены будет очень торчать.
Ольга тормозит так, что я ударяюсь подбородком о ее кресло. Я помню этот палас. Мы с таким трудом нашли тогда что-то подходящее по деньгам, которые были у молодоженов. На Петровско-Разумовской в магазине "Ковры" высмотрели стоящий рулон подходящего цвета. Зелень и ржа.
Раиса щебечет. Она уже не зверушка, а птица-зеленушка. Такая вся порывисто-всклокоченная, прямо как с кустов Коктебеля. Я тычу пальцем в Ольгу. Наверное, хочу этим древним немым способом что-то сообщить. Ольга прижимает мои пальцы к спине - значит, поняла и отвечает. Мы едем домой к Раисе.
- Куда вы меня приволокли? - смеется она.
Нам навстречу выходят все: ее отец, мать, тетка, мальчишки. Они любят, когда мы приходим.
- Мама, - растерянно говорит Раиса. Потом смотрит на сыновей. - А кто эти мальчики? - Голос ее тонок. Она уже не зеленушка, она девятиклассница, староста класса и выясняет, кто новенький. Потом в смятении поворачивается к нам: - Оказывается, мы переехали. Я забыла вам сказать.
Тонкая морщина пополам прорезала ее лоб и поползла вниз. У нее стало два лица - левое и правое.
Она отодвигает сыновей и идет в глубину квартиры.
Я - Ольга
До того момента, как она прошла мимо мальчиков, я думала, что Раиса придуряется. Когда попадаешь в затруднение, потеря разума понарошку - ход хороший. Что с дурака взять? Я сама по молодости лет этим пользовалась. Вот, мол, дура я - и все тут. Ничего не видела, ничего не слышала. Позволяла приводить себя в чувство, в сознанку и все такое. Трюк хорош для молодых лет, чтоб была возможность оправдаться гормональной дурью и девическими грезами.
Но за Раисой ничего подобного никогда не замечалось. Она всегда была правильной. А теперь глубокая черная морщина вычертила два ее лица. Интересно, сколько их у меня? Или у Сашки? Могла ли я поднять руку для убийства? Сто раз могла бы! Тысячу раз! Конечно, при условии, что не поймают. Это единственное, что могло бы меня остановить. Перебираю в памяти, кого могла бы убить. Мужа. Марка. Сашку. Ее сына. Дуру Катьку. Могла бы и Раису. Из отвращения к благостности ее жизни. Но какая, к черту, благостность? Теперь я знаю - никакая. Значит, можно допустить, что и все другие мои гневы также безосновательны и бессмысленны. Хотя пардон. Мысленный грех разве не в счет? Он ведь суть человека, его составляющая, его выбор? Наказывать за намерение - не значит ли лишить человека выбора? Человек обязан иметь свой мысленный грех, чтоб знать себя. Поэтому все мои убийства во мне и при мне. Хотя по жизни я и пальцем никого не тронула.
Саша объясняла что-то родителям Раисы. Я не хотела в этом участвовать. Я не хочу знать подробности криминала. Я шепчусь с мальчишками. Рассказываю им, что мама откосила их от армии. Я вижу, что им это, как они говорят, по барабану, это игры взрослых, их счеты-расчеты. Они расспрашивают меня про Катьку, и я говорю то, что не сказала никому: у Катьки будет маленький. Лица у мальчишек вытягиваются вширь от улыбки. Эдакая широченная, на два лица, одна улыбка. Какие зубы у парней! Никаким американцам делать рядом нечего. Кончиком языка трогаю половинку зуба, с которым собираюсь доживать век. С половинкой уже завязались странные отношения, как уже не с зубом. Вижу, что мальчикам неинтересно то, кто отец Катькиного маленького. Такова реакция этого поколения. Раз не было свадьбы - значит, это дело не семейное и тем более не общественное, а единоличное. И ребеночек будет Катин. И ничей больше. Им нравится такой расклад.
- Будем нянчить, - говорят одновременно мальчишки.
- Не будете, - отвечаю я.
На краю безумия, где они уже оказались и где им надлежит теперь жить, я рисую им здоровую и сильную реальность, в которой существуют рыцари веселого образа. Это они собирают но миру брюхатых Дульсиней, дабы тем не грустилось в одиночестве и не скисало от печали их кормильное молочко. Я рассказываю и о себе, гадине, которая против всего этого. Я жажду наказания дочери своей Катерине за грех. Они думают, что у меня такие шутки. Но я настаиваю, я очень противна себе в этот момент. Мальчишки удивлены, они мне не верят, они начинают искать глазами мать, которая другая, чем я. Дети мои! Если б вы знали, до какой степени она другая!
- Что это за мальчики? - кричит из кухни их мать. - Познакомьте меня с ними! - И она идет к ним с улыбкой идиотки и протягивает руки.
- Меня зовут Рая, - говорит она, - я учусь в Автодорожном, а вы?
Я заполняю собой все пространство между ними; почему я не Демис Руссос в пору своей необъятности? Почему я не человек-гора; в крайнем случае, почему я не просто гора, а жалкая горстка рассыпанных камней?