Я поворачиваю табличку на "Закрыто", прикрываю дверь, и мы идем куда надо. Конверт лежит на краешке стола. Я беру его и сама кладу ему в карман. И это - какая-никакая нежность, от которой Толик широко усаживается на стул и смотрит на меня, как смотришь в трехлитровую банку на свет, ища в ней пятна.
- Я вам так благодарна, - говорю я. Понимаю, это слова-паразиты, но куда без них, куда?
- Лично мне чего-то не хватает, - говорит Василиск, ерзая на стуле.
Этот случай у меня предусмотрен. Он, правда, выходит из временного размера, но в концепцию отношений укладывается. На сейфе стоит коньяк "Багратион" и две стопки. Мне надо перегнуться через его колени, чтоб достать бутылку. Это моя ошибка. Он изо всей силы двумя широченными лапами перехватывает мои бедра.
- Евгений Игнатьевич! Мы так не договаривались. - Я как бы смеюсь. Шутки у нас такие. - Есть определенные услуги у женщин. Но у нас с вами другой бизнес.
- Будем считать прежние условия недостаточными, - говорит он, с мясом рвя на юбке молнию и резко подтягивая ее вверх.
У меня есть силы. У меня свободны руки. Я могу взять бутылку, за которой тянусь, и шандарахнуть его по дряблой плеши, которая ниже меня. Но она, плешь, отвлекает мои мысли. Она меня завораживает. Я знаю ее мягкость и слабость под рукой, плешь моего мужа, папы. Чуть вздыбленная мелкой порослью нитяных волос плешь обер-прокурора… Сейчас я ее достану и насмешу майора. О чем я думаю? Куда, в какие дали уплывают утлые челны с остатками соображения? Я ведь вижу, как он щелкает широким ремнем штанов и как визжит ширинкой.
- У тебя же нет выхода, - смеется он почти нежно. - Или - или… Деньги - бумажки, я хочу от тебя получить радость как человек.
Как мне не хочется бить его по голове. Я это не умею! Странное чувство, не правда ли? У меня же нет выхода.
И тут я слышу, как открывается дверь.
- Дверь, - говорю ему я. - Покупатель.
- Закрыто! - кричит майор каким-то не своим голосом. - Ревизия!
Он не оставляет себе надежды, я хватаю бутылку - очень удобно для удара, но он коленом раздвигает мне до хруста ноги.
Тетрадочка
Теперь это сидит у меня в голове - "уткоместь". Вот я вывожу про это буквы, а мне хочется про это рассказать, чтоб кто-то хмыкнул, услышав про утку, что бестолково билась в стекло шашлычной. Тут надо сказать: у меня никогдашеньки не было подруг. Хотя ребенком я была кондиционным. Меня не любили. Ни за что. Просто так, как ни за что меня стала клевать мирная птица. Я приняла судьбу сразу и никогда об этом не жалела. Мне хватало людей в редакции и там, где мне полагалось с ними разговаривать, идя на задание.
Когда я стала ходить в лавку к Раисе, я сразу была обескуражена ее готовностью к общению. Я ведь ее не узнала, а судьба-прядильщица все делала и делала свое дело.
Она рассказала мне о своих подругах, прямо скажем, не без яда об Ольге и с нежностью о Саше. Но больше всего мне досталось ее мальчиков-близнецов, которые кончали школу. Она была ненормальная мать, и она боялась армии. Я никогда не думала об этой проблеме, мой сирота-любовник рассказывал об армии почти весело, он был переполнен солдатским фольклором, от которого меня слегка подташнивало. Но он кричал на меня, что я не знаю жизни. А армия - это зерно жизни, в котором все всегда существует вместе: голод и холод, жадность и щедрость, все виды секса и все виды издевательств и, наконец, в едином неразделимом объятии - жизнь и смерть. "Пишется вместе", - кричал он. Вообще после воспоминаний об армии он был особенно груб, он был груб и жесток, как убиваемый зверь. Однажды он мне стал выкручивать больную ногу. Я заорала так, что всколыхнулся подъезд и пришлось объяснять соседям, что мне на ногу упала книжная полка. Так как они у меня висят всюду и каждая может рухнуть на самом деле, меня пожалели коллективно и от души.
Я не выгнала сироту. Потому что он обплакал мне ногу так, как я обплакиваю себя, вспоминая стихи Анненского.
У каждого свое горе. Но после этого мы никогда не говорим о войне. Раиса вернула меня к этой теме своими мальчиками. Несчастная в своем страхе, она все равно была выше меня полноценностью своей жизни. Даже голодный обморок был в ее жизни как цветок, который обернулся удачей - торговой точкой. И главное - она призналась: она нашла выход, как откосить мальчишек. Взятка так взятка - мне-то что? Но сейчас я думаю, не подвзорвать ли мне их общий детский смех именно в этом месте. Я знаю тутошнего военкома. Красивый кобель. Похож на Дантеса. Я бы его не вынимала из телевизора, возбуждая любовь к армии. Но теперь, в пушкинский юбилей, это негигиенично. Хотя если вдуматься: почему-то всегда гений облачен в некрасивую форму. Или снабжен изъяном. Мне приятно об этом думать, пеленая свою ногу. Сейчас я уже много знаю и много умею для "уткомести". Должен случиться петушиный вскрик.
Я пришла за "Чеддером". Мне прокричали, что закрыто и ревизия. Тоже хороший знак. Суд, посадка на хороший срок, деток в Чечню - ну смейся, ложбиночка, смейся.
Я ухожу и прикрываю дверь.
Я - Раиса
Ему меня жалко, он целует мне колени. Целует странно, прихватывая губами. Я бью его по голове, но, боже, как слабо и немощно я поступаю. Я так хочу расстаться с ним по-хорошему, простив всю поруху. Странная, не моя, не из меня приходит мысль, что ради мальчишек я бы стерпела и то, чего этот обер-Дантес добивается. Но как ему объяснить про мужа? Как объяснить, что я другая еще от бабушки с дедушкой?
Он взял у меня из рук бутылку, почесал голову и засмеялся.
- Дурочка, - сказал он. - Бери назад свои деньги, только не сопротивляйся. Я хочу тебя уже сто лет.
- Я не хочу с вами ссориться, - говорю я.
- Вот и не надо, красавица моя. - И он почти спокойно, как обычное дело, рвет на мне остатки моей нехитрой амуниции. Я закричала.
Тетрадь
Через дорогу переходил сирота. Он шел туда. Я хотела его остановить, но он рванул дверь и скрылся в лавке. Я осталась его подождать, сейчас его развернут. Гадкая мысль, скажем, "уткомысль", пришла и села как навсегда. И как часто он ходит в эту лавку? Что-то он мне про это не рассказывал…
Кажется, это петушиный вскрик. И я иду, иду туда же.
У самой двери мы сталкиваемся.
- Не ходи, - говорит он мне. У него красное лицо и желваки, о которых я не подозревала.
- Почему это мне не ходить? - говорю я.
- Не ходи! - кричит он, разворачивая меня за плечи.
- А пошел ты! - ору я.
- Твое дело, - как-то стихает он и идет не домой, а куда-то совсем в другую сторону, и мне хочется спросить, крикнуть: "Куда?" Но я не могу, да и с какой стати, кто он мне? А вот почему он меня останавливал, интересует меня много больше.
Я - Раиса
- Кто-то вошел, - шепчу я.
Он меня не слышит, он торопится, скрипит ремнями, дышит истошно, будто это я его давлю, там за тряпкой это определенно слышно. Я сгибаюсь пополам и бью его под дых головой, чем только злю его, и не больше. И полусогнутым телом я вижу толстое резиновое копыто палки, поднимающее гобелен.
Нащокина Полина Петровна с палкой "на случай". Я вижу, что она видит. Мой голый зад, стянутые колготки, мое согбенное положение и широкую грудь майора, который как бы приготовился меня пороть, что он и делает сильным шлепком, приговаривая: "Ишь как изогнулась, сука!" Я не помню, как он исчез, видимо, мгновенно. Подтягиваю на себе рвань.
- Сука, - повторяет писательница, - сука. - И бьет меня палкой по голо-рваной ноге.
У меня очень ясная голова. Мы сейчас с ней выпьем коньячку, я объясню, как было. Мне даже хорошо оттого, что как бы там ни было, деньги лежат в нужном кармане. Ничего не произошло, разве что синяк на ноге, который я получила палкой. Но когда я ей все объясню, она извинится передо мной. И Василиск-Евгений извинится. К нему я схожу сама и спрошу, пересчитал ли он деньги. Я объясню ему, что он хороший человек, но просто я не могла иначе. Я не могу на углу стола, в рванье и чтоб силой, а главное - ни с кем не могу. Я объясню ему, что это дело "свойское". Это мне еще в детстве объяснила бабушка, что свойский от слова "свойство". А это родство по замужеству - это то, что не чужесть. И я не могу просто так взять и раскорячиться перед даже самым лучшим, потому что у меня есть свой. Есть муж. Я понимаю, что для многих это дико. Другие понятия. И я задаю себе вопрос: а если бы это была единственная цена за мальчиков? Тут я не знаю. Но случись так, мне надо было признать чужого за своего. Принять его за своего и, может, даже полюбить хотя бы на момент. Я сейчас все это объясню писательнице. Она должна понять. Должна!
Она поворачивается ко мне и кричит:
- И нет и не может быть у тебя никаких слов, сука!
- Не надо, - говорю я ей тихо, потому что что-то горячее, горячее и черное, как асфальт, начинает заливать мне голову. Она вся - ужас и негодование, она - гнев и отвращение. Это я вижу по ее уходящей спине, хромающим ногам, по сумке, на которой Джексон.
Она уходит к себе домой, через дорогу. Я знаю ее подъезд. Я помогала ей нести сумки. Я мечусь на пространстве стола и стула, цепляясь за них своим исподним. Я должна что-то делать, но что? Она не захотела, чтобы я ей все объяснила здесь. Я попробую это сделать у нее дома. Я стаскиваю с себя рванье. Хорошо, что у меня длинное пальто. Я ведь голая до лифчика. Я ставлю в пакет коньяк. Мне надо ее догнать, я не знаю ее квартиры. И я лечу птицей. И догоняю у самого подъезда.
- Б…, сука! - кричит она, заметив меня. - Я застала тебя! Я достала тебя! За все!
- За что? - спрашиваю я.
- За все! - кричит она и идет в подъезд, и я проскакиваю следом.