- У какой подруги?
- Ты ее не знаешь. По клубу.
- Этот пресловутый клуб, - сказал Марсиаль Юберу, - какая-то тайна в жизни наших жен. Ведь Дельфина ни разу не разрешила мне ее туда проводить. Я даже толком не знаю, где он находится.
Сестры, смеясь, запротестовали. Их клуб был весьма невинным - встречи за чашкой чая, лекции, обмен книгами - короче, решительно ничто не может вызвать подозрения. Но одно правило было незыблемым, впрочем единственное: клуб посещали исключительно женщины, мужей туда и на порог не пускали. No man’s land в буквальном смысле слова.
- Тайна не тайна, но они уже во всяком случае тайные жрицы. Жрицы Великой богини, как в Риме! Странные теперь нравы, дорогой мой, - сказал Юбер Марсиалю.
Да нет, нет, ничего похожего. Клуб - всего лишь убежище, место, где жены могут хоть немножко забыть свою домашнюю суету, увидеть друг друга, отдохнуть и расцвести душой.
- Как? - воскликнул Юбер. - Уж не значит ли это, что вы не расцветаете у семейных очагов?
- Они, очевидно, тоже многое в себе подавляют, - сказала мадам Сарла и напомнила, что в ее время женщинам не требовалось создавать клубы, что дом полностью заполнял их жизнь, им ограничивались все их желания, а уж она и подумать не могла о том, чтобы расстаться с Фонсу больше чем на двадцать минут. И разговор завертелся вокруг спорного вопроса об эмансипации женщин. Юбер решительно был "за" и в подтверждение приводил цитаты из "Второго пола" Бовуар. Марсиаль не разделял мнения Юбера. Он сказал, что "испытывает тоску по патриархальным временам, когда мужчина был королем, а женщина - объектом поклонения".
Сразу же после кофе Жан-Пьер ушел. И Марсиаль принялся терпеливо ждать, когда гости последуют его примеру. Он еще мог выносить общество Юбера за обедом, раз в две недели, не чаще. А вот проводить с ним послеобеденное время было уже томительно. Юберу тоже хотелось уйти, но приличия требовали посидеть после кофе хотя бы час. И тогда мужчины не без труда завели вялый разговор сперва о текущей политике, а потом каждый о своей работе. Марсиалю рассказывать, собственно, было нечего. Страхование - и все тут. Да и говорить ему не хотелось еще и потому, что Юбер расспрашивал только из вежливости. Юбер должен был испытывать непреодолимое отвращение к страхованию. Не к самому страхованию (он им пользовался, как и всякий другой), а к страхованию как профессии. Марсиаль вспомнил сегодняшнюю игру, такую прекрасную и волнующую, изумительный прорыв французского нападающего, который, несомненно, был эстетической вершиной матча, и хотел бы рассказать об этом, но подумал, что его свояк, наверно, испытывает к регби еще большее отвращение, чем к страхованию.
Когда же, проводив наконец родственников, они вернулись в гостиную, Дельфина взглянула на мужа.
- Почему у тебя такой вид? - спросил он. - Что случилось?
- Марсиаль, - сказала она серьезно и снова поглядела на него с сочувствием, чуть склонив голову. - Я тебя сейчас очень огорчу.
Марсиаль почувствовал, что бледнеет.
- Иветта?..
- Нет-нет… Звонила жена Феликса… Сама не знаю, как мне удалось с собой совладать… Не хотелось омрачать конец обеда… Понимаешь… Надеюсь, ты на меня не будешь сердиться?..
- Но что, что случилось?
- Феликс… - Она взглянула на него на этот раз с тревогой и сказала тихо, желая смягчить горестную весть. - Он… умер.
2
На несколько секунд Марсиаль потерял дар речи.
- Что-что? - пробормотал он наконец.
- Около восьми у него начался приступ. Его жена сказала, что, когда это случилось, он как раз сидел у камина. Он попытался встать, но рухнул в кресло. Она, конечно, перепугалась насмерть и тут же вызвала врача. Феликса разбил паралич, казалось, он даже не слышит, что ему говорят. В общем, что-то вроде комы. Приехал врач, объявил, что это аневризма, у него разорвался сосуд. Он умер спустя два часа, так и не придя в сознание.
Ошеломленный, Марсиаль сел и долго молчал. Наконец он произнес слово как будто мало подходящее к случаю:
- Сволочь!
- О, да!.. - вздохнула Дельфина.
- Можно обалдеть! - воскликнул он с чувством.
- Что тут скажешь?
- Вот уж удар ниже пояса.
Она наклонилась, поцеловала его.
- Мой бедный Марсиаль, - сказала она.
- Я расстался с ним в шесть часов, он был в абсолютном порядке. У него и в мыслях ничего такого не было.
- А как же может быть иначе? Приступ… Это всегда бывает без предупреждения.
- Ужасно…
- Я знала, ты будешь потрясен. И правильно сделала, что подождала, пока все разойдутся. Да?
- Да, конечно…
- Если бы я сразу сказала, всех бы прямо обдало холодом.
- Да-да!..
- Наверно, и десерт бы есть не стали, - сказала Дельфина задумчиво.
- Какой уж там десерт! - меланхолически прошептал Марсиаль и махнул рукой, словно говоря, что все суета сует, и десерт в том числе. - Черт подери, не могу опомниться. Расстался с ним в шесть, он был в полном порядке, а через два часа умер.
- Через четыре. Он умер в десять вечера.
- Я всегда говорил, что он слишком много ест. Гипертоник…
- И наверно, ему не хватало физической нагрузки.
- Выходит, нас всех такое подстерегает? - спросил Марсиаль с тревогой.
- Думаю, все зависит от предрасположения.
- А что это в точности такое - разрыв аневризмы? Я знал, но забыл.
- Лопается артерия. Внутреннее кровоизлияние. Когда это случается в мозгу, кровь заливает клетки. Наступает паралич всех нервных центров.
- И долго можно быть парализованным?
- Очень. Иногда годами. Вспомни дядю Фернана…
- Точно… Он лишился речи и движения. Хорошо еще, что бедный Феликс сразу умер.
- Завидная смерть.
- Ну, знаешь, завидная - это только так говорится… В его-то годы! Он еще так молод.
- Не так уж, он наш ровесник.
- А по-твоему, это уже не молодость? - спросил Марсиаль почти злобно.
- Конечно, еще молодость, но вместе с тем и критический возраст.
Наступило молчание.
- Налей-ка рюмку коньяку! - попросил Марсиаль. - Мне надо взбодриться.
Он не переставая бормотал: "Бедный Феликс… Так внезапно… Когда мы сегодня были вместе на стадионе… Кто бы мог подумать, что он не переживет этого дня…" и тому подобные слова и фразы, которые выражали лишь изумление перед потрясающей внезапностью случившегося и невозможность в это поверить. Он отхлебывал коньяк маленькими глотками и, по мере того как текло время с той минуты, когда Дельфина произнесла "Феликс умер", все больше и больше удивлялся тому, что не испытывает никакого определенного чувства, которое можно было бы выразить одним словом, ничего, что подобает испытывать, когда узнаешь о внезапной смерти друга, - например, горе. Он затруднился бы сказать, что же именно он переживал, помимо удивления и ужаса и какого-то еще смутного недоверия к случившемуся. Плакать почему-то не хотелось. Как он ни пытался изобразить на своем лице страдание (нахмуренные брови, опущенные уголки губ, слегка приоткрытый рот, чтобы вырывались всхлипывания), ничего не получалось. А ведь когда он был мальчиком, он умел таким простым приемом исторгать из глаз слезы, целые потоки слез. Этот секрет утерян вместе с другими секретами детства. Поняв, что не может заставить себя заплакать, Марсиаль прекратил все попытки. К тому же мужское горе и не нуждается во внешних проявлениях. Ему вспомнилась фраза какого-то античного автора, которую он когда-то вычитал: "Долг женщины - оплакивать мертвых, долг мужчины - помнить о них". Чье это изречение? Возможно, Тацита. Во всяком случае, отлично сказано. Это так по-римски - разделить обязанности между мужчинами и женщинами… Он отхлебнул еще глоточек коньяку.
- Я не могу себе представить, что его нет, - сказал Марсиаль.
- Да, это трудно, я знаю.
- Скажи, а может быть, мне надо сейчас туда съездить? Навестить его жену.
- Так поздно?
- Всего около двенадцати. С тех пор как она позвонила, прошло немногим больше часа. Она наверняка не спит. Мне кажется, я должен туда съездить. Не говоря уж о том, что ей может что-то понадобиться. Например, деньги. Жили они очень скромно. Для людей с таким бюджетом похороны - это разорение. Подкину ей хоть немного… Извинюсь, скажу, что у нас были гости и поэтому я не смог тотчас приехать…
- Что ж, поезжай. - Дельфина была растрогана тем, что у Марсиаля вдруг возникла потребность прийти на помощь, внезапный порыв милосердия.
Он вышел. Ему хотелось увидеть Феликса. Быть может, это было любопытство, а может, сознание своего долга. По дороге в тот отдаленный пригородный район, где жил его друг, Марсиаль думал: "Феликс никогда больше не увидит эти улицы, эти огни, эти террасы кафе. Никогда больше…" Но то были лишь мысли, приличествующие случаю, привычные клише, за которые цепляется ум, бессильный охватить случившееся. Он по-прежнему не испытывал горя, а лишь удивление, вернее, след этого удивления, подобный следу воды за кормой, да еще чувство, что нечто новое, какое-то глубокое потрясение вторглось в его жизнь и нынешней ночью, в полночь, прервало равномерную череду дней.
Спустя четверть часа Марсиаль нажал кнопку звонка у калитки сада. В окнах первого и второго этажей горел свет. Входная дверь отворилась, и в освещенном проеме вырисовался силуэт женщины.
- Это я, Марсиаль! - крикнул он.
- А, это вы? - отозвался скорбный голос. - Подождите, сейчас открою.