– Ты согласен стать моим мужем?
– Конечно. Сколько?
– Что значит – сколько?
– Сколько ты хочешь за то, чтобы я стал твоим мужем?
Тут надо было или держаться версии "перед вами оскорбленная невинность, ах, за кого вы меня принимаете", или торговаться до упора.
Вика сделала ставку на оскорбленную невинность. Решила сыграть по крупному: а вдруг удастся и ребенка сохранить, и стать обеспеченной. Как говорится, и рыбку съесть, и…
Где наша не пропадала!
Синенький пожал плечами: невинность так невинность.
Вечером они оказались в его замке. Вика сразу узнала этот незабываемый многобашенный особняк, чем-то напоминающий кремль в миниатюре: еще недавно это было родовое шале бездетного Лаврентия. Она свободно ориентировалась в лабиринтах, неизменно упирающихся в укромные комфортабельные отсеки. В принципе, знала там едва ли не каждый диван.
В большом холле, в центре которого сдержанно пылал камин, сидела мужская компания. Кое-кто из присутствующих кивнул Вике как старой знакомой, остальные просто пялились на нее, как на товар в какой-нибудь занюханной лавке.
Синенький поднял левую руку, указательным пальцем подозвал к себе плотно сбитого охранника, потом вобрал указательный палец в кулак и торчащим большим указал на Вику. Он явно экономил на жестах.
Охранник подошел к Вике и тихим равнодушным голосом, почти не раскрывая рта, предложил:
– Раздевайся.
Вика, зная нравы публики, сказала, обращаясь к Синенькому, ее хозяину, изо всех сил стараясь не разрыдаться:
– Я беременна. У меня будет девочка с голубыми глазами.
– Цена повышается, – сказал после короткой паузы скромно, неброско одетый во все дорогое джентльмен, зябко протягивавший руку к камину. – Я даю десять кусков, Борода.
– Тринадцать, – произнес некто выбритый так гладко, что, казалось, лысину его, начинавшуюся от бровей и заканчивающуюся крепкой шеей, покрыли паркетным лаком в три слоя. Голова его при этом не двигалась, бегали одни большие, как у хамелеона, глаза. Можно сказать, он общался движением глаз.
Синяя Борода ничего не ответил лакированной рептилии, только слегка поджал нижнюю губу.
– Пятнадцать, – сказал джентльмен.
– Пятнадцать и один доллар, – у рептилии глаза сдвинулись до упора влево, в ту сторону, где сидел джентльмен.
– Пятнадцать и два доллара. Думаю, на этом торги мы прекратим.
Синий вернул губу на прежнее место.
После короткой паузы, джентльмен произнес:
– Я вам дарю ее. На этот вечер и эту ночь она ваша. Бесплатно. До семи утра. Только не надо портить товар. Завтра в семь вечера эта куколка будет принимать моих дорогих гостей у Танюшечки. И стоить она будет очень недешево. К утру окупится. Как тебя зовут, лялька?
Вика очень хорошо знала, что бывает, если не отвечаешь серьезным людям. Они сделают с тобой именно то, чего ты больше всего боишься – сделают не моргнув глазом и повторят сделанное ровно столько раз подряд, чтобы тебе и в голову не пришло следующий раз оказывать сопротивление. Не хочешь в анал – будет только в анал. Не хочешь минет – захлебнешься мужской спермой по самое некуда. Это называлось "сделать хороший товар" (ломать волю на корню). А если ты все же не сломалась, тебя прибьют в особо изощренной форме и выбросят на городскую свалку. Бомжи, обитающие там, даже не удивятся.
– Меня зовут Маша, – сказала Вика, улыбаясь своей самой обворожительной улыбкой. – У меня будет девочка…
– Будешь Викой, – ответил джентльмен, зябко, как истинный аристократ, протягивая пальцы к огню.
– Она похожа на Красную Шапочку: сама полезла в пасть к волку, – заметил некто с трубкой в зубах (вылитый Крокодил Гена, только не добрый). – Это уже двадцатая жена Синей Бороды.
– Значит, будет Красной Шапочкой, – решил джентльмен по кличке Серый. – Выпить хочешь? – обратился он к Вике.
– Она же беременна, – округлил глаза лысый. Оказывается, он умел общаться и бровями.
Мужчины смеялись долго и от души.
5. История третья. Мне отмщение, и аз воздам
– Хорошо, – сказал Вениамин Петрович, – я готов рассмотреть ваше коммерческое и, чего греха таить, несколько незаконное предложение. Мне оно кажется интересным. Ради таких предложений честные следователи работают годами. У каждого свой бизнес. Возможно, с вас снимут все подозрения, если вы сдержите свои обещания. Но…
Юрий Борисыч ловил каждое движение худощавого, но физически отменно развитого Пенициллина, от которого – кто бы мог подумать! – зависела судьба Учителя. Воистину неисповедимы пути Твоя… Твои…
А проще сказать – не плюй в колодец, Идиот.
– Но это все возможно только при одном условии.
– При каком условии, Вениамин Петрович?
– Продайте мне тот кед, Учитель. За тысячу долларов. А лучше подарите. С автографом.
– Зачем он вам?
– А вы не догадываетесь?
– Нет.
– Я думал, вы противник поинтереснее. Подумайте, зачем мне тот кед, которым вы меня пороли в юности, который стал для нас символом школы. Можно сказать, знаменем юности. Не ручка, не пенал, не галстук пионерский – именно кед. "Пеня, готовь жопу": помнишь, Учитель?
– Разве не благодаря мне ты стал человеком?
Юрий Борисыч инстинктом опытного наставника почувствовал, что настала именно та минута, когда следует расшевелить что-нибудь душевное в этом окаменевшем представителе органов правосудия, так сказать, сыграть на струнах души.
– Благодаря тебе я стал тем, кем стал: тем, кого сам почти презираю.
– Как дела у Гудини?
– Лучше всех. Он уже давно на кладбище. Был жалким наркотом и педофилом. Твой кед ему не помог.
– А Вику помнишь? Ты ведь был влюблен в нее. Я мог бы организовать вам встречу… Она выглядит потрясающе.
– Вика рассказала мне о том, как ты ее изнасиловал.
– Это неправда. Ее хотел изнасиловать отчим. Он с восьмого класса предлагал ей стать его любовницей.
– Вика доверилась тебе, а ты как благородный человек воспользовался ситуацией.
– Если говорить начистоту, то она меня любила.
– Ей было просто плохо в то время, она запуталась и ничего не понимала. А ты трахал ее и заставлял делать аборты.
– Это она тебе рассказала?
– Ты трахал ее, а я стоял под стенами школы и плакал. Я все знал.
– У нас был роман. Я не виноват в том, что она любила меня, а не тебя.
– Она тебя боялась. А ты пользовался этим.
– Хочешь сказать, что ты бы на моем месте поступил иначе? Почему же ты на ней не женился, мистер честь и достоинство?
– После общения с тобой она боялась верить даже себе. Ты просто сломал ее. Она не могла даже мечтать… Ты хоть представляешь себе, что ты с ней сделал?
– Получается, во всем виноват я. Я – монстр, палач, убийца. А вы все – просто ангелы.
– Ты не монстр; ты ублюдок.
– Ладно. Пусть будет ублюдок. Хоть горшком назови – только в печь не ставь. Какой смысл ругаться? Это не я такой; это жизнь такая. Давай вернемся к моему предложению. У тебя же все хорошо в жизни. Скоро ты станешь состоятельным человеком, мы откроем новое дело. У меня сохранились связи… У тебя дети есть?
– Дела здесь начинаю или закрываю я, и только я. И вопросы задаю тоже я. Теперь мы заключим пари на моих условиях. Я тебе пропишу десять "горячих", и если ты выдержишь их, я дам тебе шанс скрыться, умотать из страны. Как в детской игре, помнишь? Кто не спрятался – я не виноват.
– А если я не соглашусь?
– Я посажу тебя в камеру, где тебя "опустят" за десять секунд по полной программе.
– Я согласен. Конечно, я уеду.
– Но сначала я получу свои деньги. Завтра. Много. Много – это что-нибудь с пятью нулями.
Пеня выбросил перед собой руку с растопыренными пальцами.
– Торговаться нет смысла, Учитель.
– Как же я организую вам деньги и кед, если я сижу в кутузке, Вениамин Петрович?
– Это твои трудности. Сила воли плюс характер, старина. Выше знамя советского спорта.
– Но как, Вениамин Петрович, как?!
– Я позволю тебе сделать пару деловых звонков. А там – пеняй на себя, – сказал тот, кто некогда был просто Пеня. – Свободен.
– Кстати, – вонзил он бумеранг в спину Учителю, – у меня есть дети. Двое пацанов. И я луплю их от бессилия так, как порол нас ты. Чему их учить, а? Может, ты знаешь? Они вырастут, и им, по крайней мере, будет кого ненавидеть: меня. Вот за это ты получишь своих десять "горячих". Желаю тебе выжить.
ЖИЗНЬ ВМЕСТО ДИАЛЕКТИКИ
(роман Ф.М. Достоевского "Преступление и наказание")
4
Раскольников, как мы уже говорили и ещё не единожды будем говорить, по своей душевной отзывчивости, "христианскости" был человеком уникально одарённым, что в романе признавали самые чуткие или прозорливые люди. Вспомним реакцию Сонечки, этого ни разу не сфальшивившего христианского камертона: "Вдруг, точно пронзённая, она вздрогнула, вскрикнула и бросилась, сама не зная для чего, перед ним на колени.
– Что вы, что вы это над собой сделали! – отчаянно проговорила она и, вскочив с колен, бросилась ему на шею, обняла его и крепко-крепко сжала его руками.
Раскольников отшатнулся и с грустною улыбкой посмотрел на неё:
– Странная какая ты, Соня, – обнимаешь и целуешь, когда я тебе сказал про это . Себя ты не помнишь.
– Нет, нет тебя несчастнее никого теперь в целом свете! – воскликнула она, как в исступлении, не слыхав его замечания, и вдруг заплакала навзрыд, как в истерике".