И с этого момента начало происходить нечто странное. Я совершенно уверен, что некоторое время мы провели в Лесу Эппинга. Я помню один из этих ослепительно-выразительных разговоров, состоявшийся где-то на дереве с гитаристом по имени Скотт. Кажется, я помню несколько полицейских машин, медленно ехавших через лес и напугавших нас до полусмерти, но, возможно, я все это придумал. Я помню, как перед рассветом пытался заснуть на заднем сиденье "вивы", но меня трясло, я слишком замерз и отправился бродить по окрестностям, пока не наткнулся на Росса и Фрэнк, сидящих в полном молчании и глядящих в никуда. Я помню, как мы втроем решили, что не вынесем утреннего Лондона, и уехали от него подальше, на север, в сторону Кембриджа. Кажется, я помню, как мы "поддавали жару" в туалете пивной на Ипсвич-Роуд. Я знаю, что мы пили весь день и в итоге оказались в коттедже на границе Норфолка с Суффолком, принадлежавшим, кажется, мачехе Скотта.
Пробыв там пару часов, мы обнаружили шкаф с чем-то, подозреваю, несколько лучшим, чем скромное красное вино, и потягивали его из кофейных чашек, когда Фрэнк предложила сыграть.
– Это игра в Правду, – сказала она. – Мы по очереди задаем друг другу вопросы, и на них надо отвечать правду. Если двое других считают, что ты соврал, платишь выкуп. Ну, знаете такие штуки.
Такие штуки я знал слишком хорошо и в нормальном состоянии предпочел бы на неделю закрыться в сортире, лишь бы не участвовать в этом идиотизме, но выпивка, наркотики и отсутствие сна сделали меня не способным на что-либо, кроме мычания, которое Фрэнк приняла за согласие.
Росс же только рассмеялся и сказал:
– Трубач, труби атаку! Мне нечего скрывать.
Мы бросили жребий, чтобы определить начинающего, и, естественно, выиграл Росс. Фрэнк постановила, чтобы сначала он спрашивал меня – и ежу понятно, что тогда она сама могла бы спрашивать Росса.
– О'кей, – произнес он, раскуривая косячок. – Из какой песни нам сделать следующий сингл?
– "Bo-ring", – предложила Фрэнк.
– Ой, я даже не знаю, – ответил я. – Как насчет "Gramme-a-tology"?
– Ну что, – спросила Фрэнк у Росса, – он говорит правду?
– Да, – сказал Росс. – Он чертовски ошибается, но она ему всегда нравилась.
Итак, наступила моя очередь, и я спросил у Фрэнк что-то недискуссионное, кажется, красит ли она волосы. И она ответила "нет", что было очевидной ложью, поэтому ей пришлось залпом допить остаток вина. И так все продолжалось еще пару кругов, дружелюбные подшучивания, пока Фрэнк не вылезла с:
– О'кей, Росс, с кем ты спал в последний раз? Должен признаться, мне тоже хотелось бы знать ответ на этот вопрос. Как я на собственной шкуре понял за годы общения с Россом, ему было совершенно безразлично, принадлежал ли объект его непродолжительной страсти кому-нибудь другому.
Росс самодовольно ухмыльнулся, потом ответил:
– С Джо.
– Ты ублюдок! – воскликнула Фрэнк, искренне шокированная тем, что Росс связался с одним из настоящих голубых сторонников единобрачия, принадлежащих нашему кругу. – Ты врешь! Плати выкуп!
– Отнюдь, – возразил Росс, продолжая ухмыляться нам прямо в лицо.
Тут я заметил, как Фрэнк на него смотрит. Ее взгляд говорил вовсе не "ты ублюдок", а "ты прекрасный дьявол".
Потом она поднялась и сказала:
– С меня хватит. Я иду в кровать. – И, оглянувшись на Росса, небрежно бросила: – Ты идешь?
Росс повернулся ко мне и страшно раздражающе пожал плечами, как будто намекая, что он – всего лишь беспомощная жертва женской похоти, затем тоже встал и пошел за Фрэнк. Я же выпил еще немного красного вина и отыскал другую спальню, убеждая себя в том, что совершенно не завидую. Нисколечко, сэр.
Следующее, что я помню, как проснулся посреди ночи и подумал, что это всего лишь идиотский сон про пожар. Но мне не снился пожар, мне снилось, что я тону. Помню, как я, спотыкаясь, пробрался через полную дыма гостиную, нашел дверь и вывалился на свежий воздух, а Росс кричал: "Где девчонка, где Фрэнк?" – и всматривался в гостиную, полную дьявольского пламени и копоти, Иисус, мы не можем туда войти, где она, корова, корова, тупая корова, где же она?!
И мы ждали, пока коттедж не сгорел, а она так и не вышла. Мы уехали, прежде чем погас огонь, прежде чем кто-нибудь успел вызвать пожарных. Я вел "виву", дрожа от скорости и ужаса. Мы не сказали друг другу ни слова, пока я не остановился у станции подземки "Кэмден-Таун", в шесть тридцать утра.
Я сказал Россу:
– Увидимся.
Но, перед тем как исчезнуть в водовороте ежедневных забот и дел, он повернулся ко мне и произнес:
– Эх, Джефф. Понимаю, это не самый лучший момент, но мы берем нового саксофониста.
3. НОВАЯ РАБОТА ДЖЕФФА
Январь 1983
Только два года спустя я обнаружил, что Фрэнк по-прежнему жива. Я стоял за прилавком, глядя в окно сквозь стойки с пластинками Энтони Брэкстона, которые мой двинутый предшественник разместил здесь под предлогом завлечения клиентуры, тем самым превратив магазин в говорильню для всех безработных фри-джазовых музыкантов Лондона. Отсюда я видел витрины магазина Коллета и кафе "Кантри-энд-Вестерн" через дорогу.
Мне было двадцать три, и мой "ежик" отрос до прямых, свисающих прядей. Я носил темно-зеленый камуфляж, стоивший три фунта в "Помощи престарелым", и нашел первую приличную работу в своей жизни. То есть, конечно, работу в магазине звукозаписей нельзя назвать приличной. Но это какой-никакой компромисс для тех, кто вроде меня не может окончательно завязать с музыкой. Кроме того, по крайней мере, в тот день, назвать мою деятельность работой было бы преувеличением. Больше бы подошло "прослушивание пластинок Банни Вэйлера и размышления о людях, которым можно позвонить, чтобы выпить вечером".
Тут дверь открылась, и вошла личность. Личность звалась то ли Дэнни, то ли Энди, то ли Иэн, то ли еще черт знает как, и с его безумными черными волосами могли тягаться лишь еще более безумные глаза. Он явно смутился, увидев только меня. Видите ли, обычно Дэнни/Энди/ Иэн входил – и видел Невилла. Если же внутри был я, оба моментально отправлялись на улицу. Что-то намечается, понимал я – с большинством из знакомых Невилла всегда что-то намечалось. Поэтому я научился быть крутым.
Дэнни/Энди/Иэн, однако, про крутость забыл. Он спросил, на месте ли Нев. Я сказал "нет", и он осведомился:
– Не хочешь купить баркликард, приятель?
– Почем? – осведомился я. Крутой, как видите. И он ответил:
– Семьдесят пять, приятель. А я возразил:
– Пятьдесят. И он произнес:
– По рукам, дружище! Хочешь выпить? Я согласился:
– О'кей, почему бы и нет? – повесил в окне записку "вернусь через 10 минут", запер дверь и отправился в забегаловку, которую какой-то ужасный модернист запихнул в самый конец Сентер-Пойнт, "Горностаево гнездо" или что-то типа того. Он отдал мне кредитную карту и сказал, что прошлой ночью поужинал в "Ритце". Сам.
– Иисус всемогущий! – заметил я. – Тогда почему же ты еще не в тюрьме?
Он рассмеялся, а я отдал ему деньги и решил, что был крут.
Когда я вернулся в магазин, кто-то ждал меня, сгорбившись в дверном проеме от непогоды.
– Я стою здесь уже полчаса, ослиная задница! – сказала она.
Я не взглянул на нее, ничего не сказал, просто отпер дверь и вошел внутрь, по дороге поправив стойку с пластинками. Неприятности, вот что получаешь за работу в Уэст-Энде. Одни неприятности.
Женщина подошла к прилавку и спросила:
– Ты что, не помнишь меня?
Я поднял голову, готовый ответить "нет". Я вообще плохо запоминаю лица. Могу пройти на улице мимо родной сестры. Я запоминаю имена, не лица. Вот почему мне легко дается эта тупая работа. Спросите у меня что-нибудь про рок-н-ролл, с древнейших времен до нынешних, и я отвечу. Я помню саксофониста "Gong", на каких альбомах Мингус играет на пианино и кто продюсировал первый сингл "Lurkers". Спросите меня, ну попробуйте! Но если мы виделись сегодня на вечеринке, войдите завтра в магазин – и я вас не узнаю.