XI
Кэффри и Келлехер распахнули дверь таверны.
- Эй, - крикнули они, так как в таверне не было ни души.
Наполовину осушенные пивные кружки обтекали на столах, которых еще не коснулась бдительная тряпка. На полу топорщилось несколько табуреток, опрокинутых торопящимися клиентами.
- Эй, - крикнули Кэффри и Келлехер.
Из-за стойки высунулась часть мужской головы. Мужчина явно побаивался. Сначала появилась челка, срезающая большую часть лба, затем маленькие усики, как у австрийского капрала.
- Finnegans wake! - заорали Келлехер и Кэффри.
- What do you say? - спросил мужчина.
- Finnegans wake! - завопили инсургенты.
- О! Я, знаете ли, - сказал Смит (так звали мужчину из таверны), - я, знаете ли, политикой не занимаюсь. Боже, храни Короля, - добавил он сдуру и с испугу.
- Вмочить ему? - предложил Кэффри.
- Командир велел, чтобы все было корректно, - удержал его Келлехер.
Он схватил бутылку и разбил ее о голову Смита; темный "Гиннес", стекая по кровоточащему лицу бармена, светлел и окрашивался в гранатовый стаут. Смит был жив, только слегка оглушен.
- Дай нам ящик уиски, - обратился к нему Кэффри, - и десять ящиков пива.
- Мы выпишем тебе ордер на конфискацию, - добавил Келлехер.
Опираясь руками о стойку, контуженный Смит мутным взглядом взирал на стаут-гранатовую лужу, расплывающуюся по прилавку из красного дерева.
- Пошевеливайся, лавочник и предатель! - прикрикнул Кэффри и легонечко его стукнул.
Бармен дернулся, растратив на это последние силы, брызнул кровью и рухнул на пол.
- Ладно, сами справимся, - сказал Келлехер. - Но ордер на конфискацию все-таки выпиши.
- Выпишешь ты, - сказал Кэффри. - А я схожу за тачкой.
- А почему я?
- Что ты?
- Почему я должен выписывать ордер на конфискацию?
Кэффри почесал в затылке:
- Потому что я не буду.
- Почему не будешь?
Кэффри почесал в затылке:
- Да пошел ты!
- Это не причина, - сказал Келлехер.
Вокруг головы хозяина таверны растекалась лужа крови, такая большая, что Кэффри увидел в ней, как в зеркале, свое отражение. После чего решил откровенно признаться:
- Причина есть.
- Говори. Мы теряем зря время.
- Я не умею писать.
Келлехер посмотрел на него свысока. Они были из разных групп и до этого друг друга не знали. Уничижительно рассматриваемый Кэффри услышал сначала:
- Какое убожество!
А затем:
- Надо было сразу так и сказать. Ладно, иди за тачкой, а я выпишу ордер на конфискацию.
Кэффри посмотрел на бармена, который лежал и совсем не дышал; и даже кровью больше не брызгал.
- Как ты думаешь, он скончался?
- Иди за тачкой, - сказал Келлехер.
XII
Что ж, я так и буду стоять здесь часами, говорила себе Герти, поглядывая на наручные часы и даже не зная, что обязана их изобретением Блезу Паскалю. Я здесь уже два с половиной часа. Как это утомительно. Я устала, устала, устала. Что ж, я так и буду стоять здесь часами. Все это время эти инсургенты шумели. Поднимались и спускались по лестнице. Похоже, таскали что-то тяжелое, Боже милостивый, может быть, они хотят взорвать почту. Надо спасаться. Спасаться. Нет. Они не взорвут почту. Что ж, я так и буду стоять здесь часами. Но не садиться же мне на этот стульчак. Какой ужас. Эти республиканцы. Вот как они унижают подданную Его Британского Величества. Фу! И здесь без гуннов не обошлось. Не садиться же мне на этот стульчак. Какой позор. Какое унижение. Но я так устала, так устала. О, Боже милостивый, нет, я не могу, я не буду, я не сяду. Если у меня не будет уважительного для этого повода. Если у меня не будет законного на то основания. Так вот же оно, основание. Так вот же оно. Да. Теперь я могла бы сесть. Отдохнуть. Я так устала. Так устала.
XIII
Ящики уиски, "Гиннеса" и пулеметные ленты были осторожно, но беспорядочно водворены в комнату по соседству с маленьким кабинетом, в котором временно находились два трупа британских служащих, пущенных в расход по случаю восстания.
- Все тихо, - сказал Маккормак и поднялся на второй этаж.
Келлехер сидел в задумчивости перед пулеметом. Галлахер и Кэффри - внизу, на крыльце; придерживая ногами винтовки, они вели разные беседы.
- На острове, где я родился, - рассказывал Галлахер, - а он называется Инниски, очень почитают грозы и бури, из-за кораблекрушений. После них мы бегаем по отмелям и собираем все, что выбрасывает море. Можно найти все, что угодно. Хорошо живется на нашем маленьком острове Инниски.
- Зачем же ты оттуда уехал? - спросил Кэффри.
- Чтобы сражаться с англичанами. Но когда Ирландия будет свободной, я вернусь на Инниски.
- Так ты возвращайся прямо сейчас, - сказал Кэффри, - к своим морским отбросам; вдруг тебе повезет?
- Было б здорово. У нас в деревне для этого есть специальный камень.
- Камень?
- Да. Он укутан в фланелевую ткань, как младенец в пеленки. Бывает, что хорошая погода стоит очень долго, жрать нечего, хоть подыхай с голоду, тогда раскрывают камень, проносят его вокруг острова и обязательно вдоль прибрежных скал, и это каждый раз срабатывает: небо чернеет, корабли сбиваются с курса, и на следующий день можно собирать обломки, а среди них все, что угодно: консервы, астролябии, головки сыра, счетные линейки...
- Нарочно не придумаешь, - прокомментировал Кэффри, - уж на что мы отсталые на нашем острове, но с твоим даже не сравнить. К счастью, все это скоро изменится.
- Что значит отсталые?
- Нет ни одной страны в мире, где бы по старинке поклонялись булыжникам. Разве что совсем какие-нибудь дикари, язычники в Австралии или в Мексике.
- Ты, может быть, хочешь сказать, что я - дикарь?
- Конечно же нет, - сказал Кэффри. - Смотри, какая козочка!
Одинокая молодая женщина решительно шла по мосту О’Коннелла.
- А она - ничего! - заметил Галлэхер, обладающий, как и все уроженцы Инниски, отменным зрением.
- Смелая девчонка, - заметил Кэффри, который умел ценить это качество в других, не находя ничего похожего для сравнения в себе самом.
Женщина дошла до угла набережной Иден.
- Хорошенькая, - сказал Галлэхер. - Вроде бы я ее знаю.
- К нам небось, - сказал Кэффри. - Была бы она чуть-чуть покрупнее.
Она перешла улицу и остановилась перед дверью почты. Покраснела.
- Что же вы, мамзель, - обратился к ней Галлэхер, - разгуливаете в такой день? В Дублине сегодня, знаете ли, заваруха.
- Знаю, - ответила девушка, опустив глаза. - Я уже на себе это почувствовала.
- У вас были неприятности?
- А вы меня разве не помните?
- Мне кажется, я вас знаю, но я никому не причинял зла.
- Вы уже забыли? Вы мне... Вы меня... Вы меня пнули ногой.
- Вот видишь, - сказал Кэффри, - ты был некорректен.
- Вы были здесь с остальными почтовыми барышнями?
Смущенный Галлэхер разглядывал ствол своей винтовки.
- Я вернулась за своей сумочкой, которую забыла из-за вас, мужлан вы этакий.
- Мог бы и сам за ней сходить, - сказал Кэффри.
- Дудки! - ответил Галлэхер.
- Ты не галантен, - сказал Кэффри.
- Как будто дел других нету, - проворчал Галлэхер.
- Британцы ведь еще далеко, - сказал Кэффри.
- Так вы не видели мою сумочку? - спросила дамочка. - Она такая зеленая, с золотой цепочкой, а в ней один фунт, два шиллинга и шесть пенсов.
- Не видел, - ответил Галлэхер.
Ему так хотелось ее пнуть или шлепнуть - это уж как придется - по заднице, но Кэффри, похоже, склонялся к этой чертовой корректности, настоятельно рекомендованной Маккормаком, корректности, которая, чего доброго, превратится в настоящую галантность.
- Схожу посмотрю, - сказал он.
- Да брось ты, - сказал Галлэхер.
На пороге появился Келлехер.
- Что-нибудь не так? - озабоченно спросил он.
- Она потеряла свою сумку, - сказал Галлэхер.
- А она - ничего, - оценил Келлехер.
- Ой, ну что вы! - промолвила покрасневшая барышня.
- Раз вы оба остаетесь здесь, - решил Кэффри, - я схожу и поищу ее сумку.
- Ой, ну до чего же вы любезны! - произнесла барышня, залившись румянцем.
- Как будто дел других нету, - проворчал Галлэхер.