XXVIII
Сражение прекратилось точно так же, как началось, без какой-либо видимой причины. Британцам вроде бы похвастаться было нечем. Они наверняка потеряли немало людей. В почтовом отделении на набережной Иден раненых не было. На втором этаже после нескольких минут молчания пять мужчин обменялись взглядами. Маккормак наконец решился сказать, что, похоже, все закончилось; Ларри О’Рурки кивнул.
- Продолжаем допрос? - спросил Кэффри.
Привязанная к стулу девушка по-прежнему лежала на полу и не двигалась.
Диллон направился к ней, чтобы водрузить ее на место, но О’Рурки его обогнал. Подхватив Герти под мышки, он восстановил конструкцию на всех шести точках опоры. На какое-то мгновение руки его задержались у нее под мышками, теплыми и чуть влажными. Он медленно убрал руки, провел ими, просто так, перед своим лицом и слегка побледнел. Кэффри невозмутимо разглядывал товарища.
О’Рурки занял свое место рядом с Маккормаком. Тот плюхнулся на свое и потер глаза: его клонило в сон.
- Продолжим, - сказал он. - Кэффри, сейчас твоя очередь заступать на дежурство, правда?
- Да, - сказал Кэффри. - Я пошел. Этот допрос меня достал. Я представлял себе все совсем по-другому.
Он отошел к бойнице, и его глаза больше не отрывались от этого проема в военно-строительном зодчестве. Маккормак повернулся к Ларри:
- Спрашивай дальше.
- Неужели не видно, что она не того... не католичка? - сказал Каллинен.
- Она ни во что не верит, - добавил Диллон.
- Мы что, будем все ночь здесь сидеть и изводить эту девчонку? - спросил Каллинен. - Командир, пора бы и на боковую. Завтра будет тяжелый день. Наше восстание - это все-таки не шутка.
Возникла странная пауза. О’Рурки поднял голову и сказал Каллинену:
- Хорошо, Каллинен. Ты прав. Конечно. Я бы только хотел задать девушке два-три вопроса.
- В общем-то, мы можем еще немного подождать, - сказал Каллинен.
Сидящий в углу Кэффри пожал плечами. Вытащил из диванного валика перо и стал ковыряться в зубах, не отрывая взгляда от моста О’Коннелла, в общем-то безлюдного.
- Ну, давай, - сказал Маккормак.
О’Рурки собрался и приступил:
- Девушка, только что вы продемонстрировали весьма агрессивное или, по крайней мере, не чуждое атеистическому отношение к конфессиям. Однако, судя по всему, вы отклоняете любые обвинения в скептицизме, если я правильно понял смысл речей, которые вами были произнесены до того, как были прерваны замечаниями моих товарищей по оружию.
Кэффри даже не пошевелился. Ларри продолжил:
- Да. Мне думается, что вы отвергаете Бога нашего единого не полностью. Но что же, в таком случае, вы признаете? Королевскую власть?
Не поднимая головы, Герти спросила:
- Кто вы такие, чтобы меня об этом спрашивать?
- Мы бойцы Ирландской Республиканской армии, - ответил О’Рурки, - мы боремся за свободу нашей страны.
- Вы - бунтовщики, - сказала Герти.
- Конечно. Они самые.
- Вы взбунтовались против Английской короны, - продолжала Герти.
Кэффри в сердцах уронил на пол винтовку. Герти вздрогнула.
- Вы не имеете права бунтовать, - заявила она.
- Это уж слишком, - сказал Каллинен. - Давайте закроем ее в соседней комнате и отдохнем немного, а то дело принимает серьезный оборот.
Маккормак зевнул.
- Еще одну минуту, - настоял Ларри. - Мы должны знать своих противников.
- Можно подумать, что мы их не знаем, за столько-то веков, - возразил Диллон, которого начинало клонить ко сну.
- Она верит королю и не верит в Бога! - воскликнул Ларри. - Странно и поразительно, не правда ли?
- Да, действительно любопытно, - сказал Маккормак с отсутствующим видом. - А вам что, в самом деле так нравится ваш король? - небрежно добавил он, обращаясь к Герти.
- Вид у него довольно-таки дурацкий, - сказал Каллинен.
- Покажи ей портрет, - сказал Маккормак. - А то ей не видно.
Каллинен забрался на стул и снял с противоположной стены фотографию короля. Случайная пуля оцарапала стекло и отколола уголок рамки. Символ терял достоинство на глазах. Каллинен прислонил его к картотеке и передвинул свечу для подобающего освещения.
Герти посмотрела на портрет.
- Утонченным никак не назовешь, - прокомментировал Ларри О’Рурки. - Его лицо не светится ни умом, ни решительностью. И эта посредственность является символом угнетения сотен миллионов людей несколькими десятками миллионов британцев! Но угнетенные более не вправе с восторженным самозабвением созерцать эту пресную физиономию, и вы, мисс, наблюдаете сейчас и здесь первые результаты критического осмысления.
- Во дает, - с одобрением произнес Каллинен.
- Мне больше нечего сказать. Боже, храни Короля! - произнесла Герти.
- Но вы ведь сами не верите в Бога. Кто же его будет хранить?
- Боже, храни Короля! - повторила Герти.
- Вот дура! - воскликнул Каллинен.
- Чего доброго, возомнит себя Жанной д’Арк, - заметил Диллон.
- Неужели непонятно, что ваш король - мудак? - завопил Маккормак (он завопил, чтобы стряхнуть с себя сон, который опутывал его со всех сторон). - Доказательства? Пожалуйста: он никак не может победить немцев, цеппелины бомбят Лондон, тысячи английских солдат гибнут в Артуа, и только для того, чтобы французы смогли установить свое господство в Европе. Глупее не придумаешь!
- Да, это правда, - согласилась Герти.
- Вот видите! И в Ирландии все знают, что он предается тайному пороку и от этого настолько тупеет, что не способен уже ничего понять. Вот.
- Вы так думаете? - спросила Герти.
- Именно. Бедный сир, бедный херр, вот кто он такой, ваш король. Я повторяю: мудак ваш король.
- Но ведь если Король Англии мудак, тогда все дозволено!
XXIX
- А мы имеем право спать? - внезапно спросил Келлехер.
- Лично мне не хочется, - сказал Галлэхер.
- Сколько времени? Луна заходит.
- Три часа.
- Как ты думаешь: они еще будут нас атаковать сегодня ночью?
- Не знаю.
- Я бы чуть-чуть поспал.
- Спи, если хочешь. Я посторожу.
- А это разрешается?
- Отдохни, старина, если хочешь. Я не хочу.
- Ты не хочешь спать?
- Нет. Рядом с мертвецами - нет.
- Не думай о них.
- Легко сказать.
- Наверху тихо.
- Думаешь, наши спят?
- Не знаю. Ты видел лицо девчонки, которую вытащили из туалета?
- Нет. Я не могу забыть лицо другой, той, что всю ночь лежит на улице перед домом.
- Не думай о ней.
- Легко сказать. - Галлэхер вздрогнул. - Келлехер, прошу тебя, не спи. Не оставляй меня одного. Не оставляй меня наедине с мертвецами.
- Ладно, не буду.
- Я бы не побоялся лечь рядом с той девчонкой, что на улице; заметь, я сказал: рядом с ней, а не на нее. Но эти два англичанина в соседней комнате не дают мне покоя. Они наверняка на нас рассердились. Особенно за то, что их свалили в кучу. Конечно, они наши враги, но зачем их унижать?
- Ты мне надоел.
Келлехер встал:
- Пожалуй, хлебну уиски.
- Передашь потом мне.
Они начали хлебать по очереди и осушили таким образом всю бутылку.
- А завтра будут другие, - сказал Келлехер.
- Кто другие?
- Мертвецы.
- Да. Возможно, мы.
- Возможно. Я бы немного вздремнул.
- Мне страшно, - сказал Галлэхер. - Мертвецы совсем рядом.
Он вздохнул.
Келлехер запустил бутылку из-под уиски в стену. Бутылка разбилась, но как-то неотчетливо.
- У меня идея, - сказал Келлехер.
Галлэхер вопросительно рыгнул.
- Выкладывай свою идею.
- Так вот, - сказал Келлехер. - От трупов надо избавиться.
- И как? - икнул Галлэхер.
- Взять и утопить. Помнишь, ты завалил одного типа, который сразу же шлепнулся в воду. Теперь он тебя не беспокоит. Я предлагаю вот какую штуку: погрузим мертвецов в тачку всех сразу или по одному, если все не поместятся, и выбросим их в Лиффи. А завтра, когда полезут британцы, встретим их на свежую голову и с очищенной совестью, такой же чистой, какой будет наша Ирландия, когда мы победим.
Галлэхер закричал:
- Да, да! Вот именно! - и бестолково заметался по комнате. - Это была моя идея! Это была моя идея!
- Хотя это довольно рискованно, - заметил Келлехер.
- Да, - согласился утихомирившийся Галлэхер. - Этих двоих еще можно докатить до набережной, а вот как подобрать девчонку на улице?
- Да, - сказал Келлехер, - придется подсуетиться.
- А что на это скажет Маккормак? - спросил Галлэхер.
- Возьмем все на себя. Личная инициатива.
- Ладно. Все равно. Иначе я до самой смерти буду переживать.
- Ты мне поможешь грузить тех двоих в тачку и подтащишь девчонку. Как только окажешься у самой воды, я подкачу с тачкой, и мы свалим их всех сразу. Чтобы бултыхнуло один раз. Затем отбежим назад - и все дела.