Семейство Ортис де Гаэте тоже желало получить от супружества своей дочери прежде всего материальную выгоду, но не смогло отвергнуть притязаний такого родовитого и доблестного кабальеро, как Педро де Вальдивия, и дало согласие на брак с единственным условием - чтобы свадьба состоялась после того, как невесте исполнится четырнадцать лет. А до тех пор Марина принимала ухаживания своего жениха с заячьей боязливостью, хотя и старалась показать, что она тоже с нетерпением считает дни до свадьбы.
Педро был тогда в расцвете сил - высокого роста, широкоплечий, хорошо сложенный, с благородной осанкой, орлиным носом, упрямым подбородком и очень выразительными голубыми глазами. Он уже тогда зачесывал волосы назад и собирал их в небольшой хвостик на затылке, чисто брил щеки, напомаживал усы и остренькую бородку - все это были неизменные его атрибуты в течение всей жизни. Он элегантно одевался, имел решительное выражение лица, говорил, выдерживая паузы, и всем своим видом внушал уважение, но при этом умел быть галантным и нежным. Марина восхищалась им и не могла понять, почему этот отважный и благородный мужчина обратил внимание именно на нее. Они поженились на следующий год, когда у Марины появились месячные кровотечения, и поселились в скромном имении семейства Вальдивия.
Марина приняла свой новый статус замужней женщины с самыми лучшими намерениями. Но она была слишком молода, и строгий характер мужа и его склонность к наукам ее пугали. Им было не о чем разговаривать. Она сконфуженно брала книги, которые муж советовал ей, даже не отваживаясь признаться ему, что едва умела прочесть пару простейших фраз и подписать свое имя неуверенной рукой. Ее всю жизнь ограждали от внешнего мира, и она не желала этого менять; длинные речи мужа о политике и географии приводили ее в ужас. Ее жизнь составляли молитвы и вышивка драгоценных облачений для священников. Управлять домом она не умела, да и слуги не слушались ее детского голоска, так что руководить в доме продолжала свекровь, а с Мариной обращались, как с маленькой девочкой, какой она и была. С помощью старших женщин в семье она взялась разбираться в докучных домашних заботах, но расспросить о другом аспекте жизни замужней женщины - еще более важном, чем приготовление еды и ведение счетов, - ей было не у кого.
Пока отношения с Педро ограничивались свиданиями под присмотром дуэньи и изящными записками, Марина была счастлива, но все ее восторги испарились, как только она в первый раз оказалась с мужем в постели. Она совершенно не представляла себе, что должно произойти в первую брачную ночь, ведь никто не подготовил ее, чтобы это не стало для нее ужасной неожиданностью. В ее приданом было несколько батистовых ночных рубашек - длиной до щиколоток, с атласными лентами на шее и запястьях и прорезью в виде креста спереди. Ей даже никогда не приходило в голову спросить, для чего нужно это отверстие; никто не объяснил ей, что через него она будет соприкасаться с самыми интимными частями тела своего мужа. Она ни разу в жизни не видела обнаженного мужчину и думала, что мужчины отличаются от женщин только растительностью на лице и тембром голоса. И когда в темноте спальни Марина почувствовала, что Педро дышит ей в лицо, а его руки ощупывают складки рубашки в поисках прорези, украшенной искусной вышивкой, она, как ослица, лягнула мужа, вскочила и с криком ужаса побежала по гулким коридорам каменного дома.
Хотя в своих действиях Педро руководствовался самыми добрыми намерениями, он вовсе не был умелым и внимательным любовником: его опыт по части любви ограничивался мимолетными объятиями с женщинами, продававшими свою честь по сходной цене. Но он понял, что с Мариной ему потребуется огромное терпение: его супруга была совсем еще девочкой, чье тело, как бутон, едва начало распускаться, и принуждать ее к соитию совершенно не годилось. Он старался подготавливать ее потихоньку, но невинность Марины, которая так привлекала его вначале, превратилась в непреодолимое препятствие на этом пути. Ночи стали сплошным разочарованием для него и настоящим мучением для нее, а при свете дня они оба никак не отваживались заговорить об этом деле. Педро с головой ушел в чтение и заботу о своих землях и крестьянах, а избыток энергии тратил на фехтование и верховую езду. В глубине души он готовился к отъезду и прощался с родными местами, и когда тяга к приключениям окончательно пересилила в нем стремление к оседлой жизни, он снова вступил под знамена Карла V с тайной мечтой сравняться в военной славе с маркизом де Пескарой.
В феврале 1527 года испанские войска под командованием коннетабля Франции герцога де Бурбона стояли под стенами Рима. Испанцы в сопровождении свирепых швейцарско-немецких наемников выжидали подходящий момент, чтобы войти в город цезарей и отыграться за несколько месяцев без жалованья. Эта армия представляла собой орду голодных, недисциплинированных солдат, жаждущих добраться до сокровищ Рима и Ватикана. Но были в том войске не только лентяи и наемники; в рядах испанцев были два крепких офицера, Педро де Вальдивия и Франсиско де Агирре, которые вновь встретились после двух лет разлуки. Обнявшись как братья, они принялись рассказывать друг другу свои новости. Вальдивия с гордостью достал медальон с портретом Марины работы одного португальского миниатюриста, еврея-выкреста, который сумел скрыться от инквизиции.
- Детей у нас пока нет, потому что Марина еще очень молода. Но наступит и для этого черед, если будет на то Божья воля, - сказал Педро.
- Скажи лучше - если раньше нас не убьют! - воскликнул его товарищ.
Франсиско в свою очередь поведал, что он все так же тайно пылает платоническим чувством к своей кузине, которая тоже любит его и пригрозила уйти в монастырь, если ее отец будет настаивать, чтобы она вышла замуж за другого. Вальдивия ответил, что это не такая уж и нелепая идея, потому что для многих благородных женщин жизнь в монастыре оказывается меньшим злом, чем навязанное замужество, ведь в монастырь они уходят вместе с целой свитой служанок, со своими деньгами, и не отказываются там от роскоши, к которой привыкли в миру.
- В случае с моей кузиной это было бы непростительным расточительством, друг мой. Такая красивая девушка, да к тому же с таким крепким здоровьем, созданная для любви и счастья быть матерью, не должна заживо хоронить себя в монастыре. Но ты совершенно прав: я предпочел бы, чтобы она стала монашкой, чем вышла за другого. Я бы этого не допустил! Нам с ней обоим пришлось бы лишить себя жизни! - патетически заявлял Франсиско.
- И обречь себя на вечные муки в аду? Я уверен, что твоя кузина предпочтет монастырь. А ты сам? Что ты сам думаешь делать дальше? - спросил Вальдивия.
- Буду воевать, покуда достанет сил. И навещать кузину в ее монашеской келье под покровом ночи, - засмеялся Франсиско, поглаживая крест и медальон у себя на груди.
Защита Рима была организована плохо: папа Клемент VII был человеком, более способным к политическим интригам, нежели к военному делу. Едва отряды противника, окутанные густым туманом, подошли к городским мостам, великий понтифик по тайному подземному ходу бежал из Ватикана в ощетиненный пушками замок Святого Ангела. Его сопровождали три тысячи человек, в том числе знаменитый скульптор и ювелир Бенвенуто Челлини, известный как своим выдающимся талантом, так и отвратительным характером. Папа возложил на него ответственность за принятие решений относительно военных действий, потому что решил, что если он сам перед этим художником дрожит как осиновый лист, то и войска коннетабля де Бурбона тоже перед ним дрогнут.
В самом начале штурма стен Рима коннетабль был смертельно ранен мушкетным выстрелом в глаз. Позже Бенвенуто Челлини хвалился, что это именно он пустил пулю, убившую герцога де Бурбона, хотя на самом деле он не был даже близко к тому месту, где это произошло, но кто же осмелится с ним спорить? Раньше чем командиры смогли построить свои войска и отдать приказы, солдаты беспорядочной толпой ринулись на незащищенный город со шпагами наголо и мушкетами наготове, и через несколько часов город был взят.
В первые восемь дней в городе царило смертоубийство и по улицам рекой текла кровь, засыхая на тысячелетних камнях. Из города бежали больше сорока пяти тысяч человек, а оставшееся население оказалось в настоящем аду. Алчные захватчики жгли церкви, монастыри, больницы, дворцы и частные дома. Они убивали направо и налево, не щадя даже сумасшедших, больных в богадельнях и домашних животных; они пытали мужчин, чтобы заставить их отдать то, что могло быть спрятано; они насиловали всех женщин и девочек, что попадались им на пути; они убивали всех - от грудных младенцев до глубоких стариков. Грабежи, будто нескончаемая оргия, продолжались неделями. Солдаты, пьяные от крови и вина, вытаскивали на улицы разбитые произведения искусства и церковную утварь, обезглавливали без разбора статуи и людей, забирали себе все, что могли унести, а остальное ломали на куски. Знаменитые фрески в Сикстинской капелле избежали общей участи только потому, что там бдели над телом коннетабля де Бурбона. В Тибре плавали тысячи трупов, и запах разлагающейся плоти отравлял воздух. Собаки и вороны терзали валяющиеся повсюду тела. Затем в город явились верные спутники войны - голод и болезни, не щадившие ни несчастных римлян, ни их палачей.