Всего за 139 руб. Купить полную версию
Все мы, зрители, стихли, как будто дуновение события задуло голоса. Капитан с ополченцем и перебежчиком молча отвязали лошадей, вскочили в седло и умчались. Андрес поднялся на веранду, пожал несколько рук, хлопнул меня по плечу (надо тоже научиться хлопать по плечу – насмешливо подумал я не в такт происходящему), взял стакан из рук подбежавшего Карло, медленно выпил и, доведя свидетелей до белого каления, наконец начал: "Видали волчугу? Выполз на рассвете к посту сестер. Они его чуть не подстрелили. Белой тряпкой замахал. Знаете, что рассказывает?.."
То, что в передаче Андреса рассказывал "волчуга", было мне не то что непонятно – просто незнакомые подробности.
Толпа загудела. Несколько голосов добивались: "И что теперь? И как дальше? Чем обернется?"
– Ладно, успокойтесь. Чем хуже у них, тем лучше нам, – скрепил на прощанье Андрес.
Я пошел за ним, чтобы по праву дружбы услышать приватное объяснение, что все-таки произошло и чего ждать. Но он неожиданно остановился и закатил мне пощечину. Нравственную, разумеется.
– Эти два дня тоже не считаются.
Тогдашнее пари уже не казалось мне особенно удачной идеей. Наверное, благороднее было бы сразу признать себя проигравшим и прекратить эту историю. Но привыкнув принимать пороки за неизбежную тень оригинальности, я не отказывался постоять в этой тени. Как соглашался и с тем, что дружба – это ревниво-неприязненное состязание самолюбий. Пока пари не выиграно, Андресу удается первенствовать.
Толпа исчезла так же быстро, как и появилась. Несколько человек задержались выпить наскоро холодного вина. Я уверенно к ним присоединился и сказал, что угощаю. Спокойно одобрили. Но взявшись за стаканы, заговорили не о происшествии, а обо мне:
– И вы, значит, к нам на границу? А с чем? А зачем?
Это было забавно. Вдумчиво покивав, я предоставил им самим отвечать, за что они и принялись с большой готовностью. В перебивчивых полуфразах я поначалу ничего не понимал, но внимательно молчал. Мне хотелось расслышать, пусть в искаженном эхе, как отзывались обо мне сестры. Словесные осколки сложились в неожиданную мозаику. От меня, оказывается, давно ждали серьезного разговора. Каких-то, надо полагать, ритуальных признаний приезжего перед местными. Осуждали, что с легкомысленным гонором опоздал это сделать и не проявил уважения к старожилам. Но великодушно прощали, раз поспешил записаться в ополчение, а теперь в смиренном молчании выслушал справедливые упреки. Я невольно испытывал привычное чувство превосходства и задумался, откуда оно берется. Равным собеседником для меня не был даже Старый Медведь, а этим добродетельным сединам хватит нескольких пустых словесных жестов. Они даже не догадываются, что будут тянуть нитку разговора, пока это не надоест мне. Но что такого я испытал или знал, чтобы иметь право на высокомерие?..
К столу подковылял старичок с младенческим пушком на лысине и плохо выбритой белой щетиной вокруг ввалившегося рта. Ему освободили место, а я хозяйской рукой налил вина. Когда он глотал, уши у него дергались вверх-вниз, а щеки то втягивались, чуть не соприкасаясь, то распускались гармошкой. Почмокав и вновь подтолкнув ко мне стакан, что, должно быть, обозначало благодарность, он вцепился в меня моргающими красными глазками и проскрипел:
– Ну, рассказывай!
Я даже не нашелся, что ответить. Такие формулы расхожего абсурда ставят в тупик: чего ждут и что думают те, кто их произносит?
– Ну, недогадливый! Тебе Старый-то Медведь кем приходится? Родня, нет? Близкая, дальняя?
Сам он был похож на старого кролика. Я ответил, что родня, но лишь в том смысле, все мы дети матери-природы.
– Значит, близкая? – уморительно переспросил он. – Ну, не повезло тебе.
– Это почему? – искренне удивился я.
У него разъехались щеки и поднялись уши: он улыбался.
– А потому, что я, когда был молодой и жадный… Ты не думай – не на карман жадный, а на желания, я бы не хотел, чтобы такие красавицы были мне близкой родней.
Неужели эта ходячая немощь, этот облезлый кролик был таким же сильным и бессмертным, как я? Самая банальная мысль, но она схватила меня когтями настоящей жути, и я вдруг понял, что ни разу в жизни не видел неприкрытое безобразие старости лицом к лицу.
– Нет, я б, конечно, радовался таким сестрам, если б с ними вырос. Но ты ж их раньше не встречал, правильно? – Он разливался, явно наслаждаясь общим вниманием, но вдруг остро глянул и уколол вопросом: – Чего смотришь? Не веришь, что и я был молодым?
Понимая, что отгадал, он довершил торжество под общее радостное шевеленье:
– Мало жизни видел. Ничего, у нас на границе научишься.
Старичок оказался ядовитый. Но он еще не знал, что ехидство не останется безнаказанным.
– Я молодежь всегда пойму! – бормотал он, уже подхваченный хмелем. – У меня душа молодая!
Над ним стали подшучивать, поминая какого-то "жильца". Я кое-как понял, что он пустил постояльцем того метиса, Гая, и уже несколько лет жил с ним в комической дружбе, защищая и опекая чужака. Старичок отмахивался: "Он хороший!" – и рвался делиться житейской мудростью:
– Иногда и не верю, что старый. Оглянусь: как вчера было. Неужели, думаю, столько лет прошло? И так быстро? Ты слушай, потом поймешь. Вспомнишь: дедушка Юлий предупреждал.
Я внутренне расхохотался над игрой случая: Гай и Юлий. Хромой Гай и дряхлый Юлий. Но этого Цезаря пора было проучить. С самым серьезным и недоумевающим видом я переспросил, о чем же предупреждает дедушка Юлий. Если дочери Старого Медведя мне не сестры, то можно с жадностью желаний видеть в них добычу? Он мне это подсказывает?
Наказание получилось суровым. Старики нахмурились и накинулись на Юлия:
– Ты что языком мелешь? Чему учишь молодого?
Быстро моргая и чуть не плача, он залопотал, что ничего такого не говорил. "Да вы что, да как можно подумать?" Собеседники расправлялись с ним вместо меня:
– А что ты говорил? Что нужно думать?
Он неожиданно затих, словно перебирал свои слова и не мог их объяснить. Все, и я тоже, смотрели строго и вопросительно. Он повесил голову, чуть не касаясь стола лбом. Потом, медленно разгибаясь, робко взглянул снизу.
– Ну, простите. Так получилось. Это я выпил. А ты не думай. Я тебя плохому не учил.
Но его уже не слушали. Ему и оставаться было тягостно, и уйти неловко. Но раз уж он провинился, а его пока не отпускали, то приходилось сидеть. Но над столом витало облако добродетели: порядок восстановлен, порочные поползновения пресечены:
"Когда молодой человек вхож в семью… С честными намерениями, а как иначе… Он делает предложение старшей дочери… А младшие становятся ему сестрами… Не нами заведено… Что ж тут непонятного… Но мы не о том говорим…"
Юлий понуро смотрел в пустой стакан, не решаясь вставить слово. Словно сам собой появился еще один кувшин вина, и я налил старику, жалея, что обидел его. А тем временем мое будущее становилось все отчетливее. Разговор "о том" оказался обсуждением моих планов. "Мысль-то неплохая… Хорошая мысль… Надо попробовать…" – твердили старейшины, а я не без любопытства пытался понять, что же за мысль меня посетила. Они еще долго жевали слова, но в конце концов стало ясно, что речь идет об адвокатской конторе. Вот оно что. Забавляясь игрой, я объяснил, что адвокатская контора – слишком серьезное начинание, а мои планы скромнее – юридическая приемная, бюро правовой помощи.
– Ну и почему сразу не сказал?..
– Мысль-то верная… – Внутренне рассматривая неожиданную идею – это сестры придумали? – я сказал, что дело хоть и нужное, но нескорое, потому что разрешения у меня еще нет и ждать его придется долго.
Старики вдруг рассиялись морщинами, даже Юлий ожил и задвигал ушами.
– Не нужно ничего ждать…
– Это у вас в столице шагу не ступи без позволения, а у нас на границе свои законы…
– Просто заявляй в коллегию и открывай хоть завтра…
И я вспомнил то, что давно знал: правовая автономия. Парадокс границы. Здесь, в полувоенных условиях, действовали, как ни странно, более либеральные во многих отношениях нормы.
– Чего откладывать? – вдруг спохватился один из стариков и пристукнул стаканом. Я сосредоточился и напомнил себе, как его зовут. – Пошли посмотрим. У меня хорошая комната под контору. Место удобное и сдам недорого.
Я пригласил Карло идти с нами и повернулся к обиженному старику, но он исчез.
В пристройке белого двухэтажного дома хозяин распахнул дверь в пустую побеленную каморку. Вторая дверь вела в комнаты. Одно окошко смотрело на улицу, другое в сад, на невысокие деревья с блестящими листьями. "Лимоны и апельсины", – похвастался хозяин. Улыбаясь про себя, я ждал спектакля по вытягиванию денег из нестреляного приезжего воробья.
Карло деловито измерил комнату шагами.
– Так, шесть на шесть. Тесновато, но для начала самое оно. Есть за что благодарить.
Я мигом поблагодарил.
– Но окно на улицу надо растесать. Такое оконце не годится. Контора есть контора.
– Сделаем, сделаем, – кивал хозяин.
– Теперь мебель. – Карло энергично входил в мои интересы. – Стол, лавка для клиентов, полки повесить.
– Сделаем, сделаем.
Развлекаясь ролью, я вмешался:
– Нет, мебель закажу новую. Плетеные стулья, два стола, застекленный книжный шкаф.
Уважение ко мне росло на глазах.
– Вот вы как хотите! На широкую ногу! Мы к вам сегодня же мастера пришлем.
А Карло распоряжался дальше.
– Над окном и дверью навесы. Белые или зеленые. Даже не так. Большой тент. Скамейку поставить. Кадку с цветами. И дверь перекрасить. – Он пошевелил дверь и всплеснул руками. – Она ж дубовая! Всю краску соскоблить. Налощить.