Хотя воскресенье, и Фиби не пошла туда с однокашниками, да всё такое, даже несмотря на сырость с гнусною погодой, я почапал через весь Сад к Выставке естественной природы. Сразу ясно, какую выставку имела в виду девчушка с коньками. Сам прекрасно помню наши туда походы. Ведь Фиби получает образованье в том же заведении, где в детстве натаскивали меня. Мы всю дорогу ходили на выставку. Учителка, г-жа Эйглтингер, таскала нас чуть не каждую чёртову субботу. То посмотреть на животных, то - на всякую хренотень, давным-давно сделанную индейцами: глиняные горшки, соломенные корзинки, всё такое прочее. Как вспомню - сразу настроенье подымается. Даже сейчас. Поглазеем на всяческую индейскую мутоту - и обычно идём в большое такое помещенье на просмотр ленты. Про Колумба. Вечно показывали про открытье Америки, про то, с каким адским напрягом Колумб уговорил Фердинанда с Изабеллой одолжить ему бабок на покупку парусников, да как у него забунтовали моряки, и т. д. Старина Колумб нам, само собой, по фигу, зато карманы у всех лопались от конфет, жвачки, всякой хреноты, а в комнате столь хорошо пахло. Запах, точно на улице идёт дождь - даже коли никакого дождя в помине нету, - а ты сидишь в самом удобном-сухом-уютном помещеньи на всей земле. Нравилось мне на чёртовой выставке. Помню, дабы попасть в ту комнату, надо пройти через индейский раздел. Прям длинная-предлинная комната, а разговаривать разрешено только шёпотом. Впереди вышагивает училка, за ней - мы. Идём в два ряда, то бишь по двое. Я почти всегда оказывался вместе с девчонкой по имени Гёртруд Левин. Она всю дорогу хотела держать меня за руку, а ладошка у ней вечно какая-то липкая или потная, и вообще. Пол там каменный; если в руке стеклянные шарики да их уронить, то скачут по всей комнате, словно сумасшедшие, да с таким охренительным грохотом; училка строй остановит, вернётся и поглядит, чего там, чёрт побери, произошло. Но сроду не сердилась, ну г-жа Эйглтингер. Сначала проходишь мимо длиннющего - чуть не с три чёртовых "Кадиллака" - ратного челна, а в нём десятка два индейцев: кто гребёт, кто просто стоит с воинственным видом, у всех на лицах боевая раскраска. На корме один особенно страшный чувак в личине. Колдун. Я жутко трусил, но всё равно он мне нравился. Или вот, проходя мимо, заденешь весло иль ещё чего, а служитель обязательно скажет: "Дети, руками не трогайте", но говорит всегда по-доброму, не вроде мента чёртова, и вообще. А дальше огромная стеклянная выгородка, внутри индейцы трут палочки с намереньем добыть огонь да индианка, ткущая одеяло. Вроде как наклонилась, видны её сиськи, и вообще. Мы все украдкой на них косимся, даже девчонки: они ведь сами ещё сикильдявки, грудь не больше нашей. Ну, а прямо перед входом в кинокомнату, у самых дверей, проходишь мимо эскимоса. Сидит около лунки во льду озера с удочкой, две-три рыбины уже лежат рядом. Ё-моё, на выставке полным-полно стеклянных ящиков. На верхних уровнях даже ещё больше: с оленями, пьющими воду из пруда, с птицами, летящими зимовать в южные края. Спереди на проволочках развешены чучела, сзади пернатые просто нарисованы на стенке, но очень похоже, словно вся стая взаправду мчит на юг; а стоит, наклонив голову, поглядеть на них как бы кверх ногами, прям точно ещё сильней туда спешат. Но самое замечательное - всё на выставке всегда остаётся на отведённом месте. Даже не пошевелится. Приходи хоть сто тыщ раз, а эскимос поймает лишь двух рыбин, птицы всё так же будут лететь на юг, олени с кружевными рожками да красивыми тонкими ногами - пить воду из пруда, а индианка с заголённой грудью ткать то же самое одеяло. Все всё те же. Поменяешься только ты. Дело не в возрасте, и вообще. Нет, совсем не в том. Просто станешь другим, вот я о чём. В какой-то раз на тебе надета куртка. Или товарища по строю подкосила краснуха, и тебе дадут другого. Или учеников приведёт не г-жа Эйглтингер, а кто-то вместо неё. Или ты слышал, как родители обалденно перегрызлись в ванной комнате. Или перед самым входом тебе попала на глаза лужа с радужными бензиновыми переливами. В смысле, в чём-то окажешься другим - нет, не выйдет объяснить, чего имею в виду. Но даже кабы получилось, не уверен, мол захотел бы.
По дороге достав из кармана, я надел охотничью кепку. Знакомых один чёрт никого не встречу, а погода жутко промозглая. Всё шёл, шёл, думал о старушке Фиби, де вроде меня ходит по субботам на выставку, видит ту же самую хренотень, да насколько всякий раз она другая, покуда там всё разглядывает. Не скажу, мол от тогдашних мыслей дико давила тоска, но и на чёртовом седьмом небе себя не чувствовал. Кой-чему надо оставаться таким, как оно содеялось. Нужно б иметь способ запихнуть его в огромный стеклянный ящик и просто оставить в покое. Ни в жисть не сладить, понятное дело, а очень жаль. В общем, шёл да всё думал, думал…
Проходя детскую площадку, встал посмотреть на двух карапузов, качавшихся на доске. Один чуток поупитанней; я положил руку на тот конец, где сидел другой, худенький - как бы уравнять вес. Но им не больно-то понравилось; короче, я отчалил.
Тут произошло нечто весьма чуднóе. У самой выставки вдруг понял: не пойду внутрь даже за тыщу тыщ. Просто меня туда не тянет - а ведь топал сюда через весь сраный Сад, предвкушал особое удовольствие, всё такое. Кабы по выставке ходила Фиби, пожалуй, зашёл бы, но её там нету. В общем, взял перед выставкой тачку да покатил в "Билтмор". И ехать-то особо не хотелось. Но ведь забил чёртову стрелку с Салли.
17
Привалил чуток рановато; посему, просто плюхнувшись в прихожей на кожаный диван у самых часов, стал глазеть на тёлок. Многие учебные заведенья уже распустили на Рожество по домам, и вокруг сидели-стояли в ожиданьи своих ухажёров тыщи девчонок. Чувихи, сидящие нога на ногу; чувихи, сидящие не нога на ногу; чувихи с охренительными ногами; чувихи с паршивыми ногами; чувихи с виду клёвые; чувихи, похожие на самых настоящих стерв. Зрелище впрямь замечательное, ежели врубаетесь, о чём толкую. Но в каком-то смысле вроде б и тоскливое, поскольку смотришь - да задаёшь себе вопрос: чёрт возьми, чего произойдёт с ними со всеми? В смысле, после окончанья всяких там учебных заведений. Многие, наверно, выйдут замуж за придурков. За чуваков, вечно хвастающих, сколько топлива жрут на единицу пробега их проклятые тачки. За чуваков, адски обижающихся, словно дети, стоит ободрать их в гольф или даже просто в какую-нибудь дурацкую игру вроде настольного тенниса. За страшно подлых чуваков. За чуваков, сроду не читающих книжек. За очень нудных чуваков… Правда, здесь надо поосторожнее. В смысле, говоря про кого-то, мол занудный. Я в занудных чуваках ни хрена не петрю. Честно. Вот в Элктоновых Холмах около двух месяцев жил с парнишкой, Харрисом Маклином. Чувачок толковый, всё такое прочее, но зануда, каких поискать. Вечно говорит, говорит, да ещё жутко гнусаво-скрипучим голосом. Самое хреновое - ни в жисть не начнёт с того, о чём его спросили. Но в одном мастак. Сукин сын свистит лучше всех, кого мне выпало слышать. Постель застилает или шмотки в шкаф вешает - вечно вешал шмотки в шкаф, у меня аж голова плоская становилась - и насвистывает, разве только не скрипит чего-нибудь гнусавым голосом. Даже великие произведенья свистел, но предпочитал джаз. Возьмёт какую-нибудь джазово-блюзовую песенку да высвистит легко, без напряга - а сам шмотки в шкаф вешает - ну просто атас. Само собой, я ни разу ему не говорил, дескать считаю чумовым свистуном. В смысле, не подойдёшь же к чуваку со словами:
- Ты охренительно свистишь.
И хоть он постоянно доставал занудством, я всё-таки прожил с ним почти два месяца; а почему: обалденно свистит, лучше всех. В общем, про зануд лучше помолчать. Пожалуй, не надо слишком уж убиваться, в случае за них выходят клёвые чертовки. Вреда никакого не приносят - ну, большинство из них - а втуне они, глядишь, все чумовые свистуны, иль ещё кто. Тут сам чёрт не разберёт. А уж я подавно.
Наконец, внизу на ступеньках показалась старушенция Салли; я пошёл навстречу. Выглядит потрясно. Правда. В чёрной куртке и как бы чёрном берете. Шляп почти вообще не носит, а вот берет смотрится замечательно. Чуднó, но чуть только её увидал, захотел на ней жениться. Ну точно: не все дома. Мне она даже не особо по вкусу, а тут вдруг чувствую: влюблён и желаю вступить в законный брак. Боженькой Иисусом клянусь - тараканы в мозгах! Признаю.
- Холден! Как приятно тебя видеть! Тыща лет.
Не ровён час где-нибудь встречаемся, она столь громко кричит - аж неловко. Ей простительно, конечно: ведь адски красивая; но всё равно прям бесит.
- Это на тебя приятно посмотреть, - говорю. Вот уж правда: приятно. - Как вообще дела-то?
- В высшей степени превосходно. Не опоздала?
Нет, говорю, хотя, между прочим, минут на десять-то опоздала. Но мне по барабану. Всяческие издевательские рисуночки во всяких там изданьях - ну, про чуваков, мечущих икру под часами, пока опаздывает их краля, - брехня собачья. Коли ждёшь клёвую мочалку, дык по фигу, мол припозднилась. По-фи-гу!
- Давай пошароваристей, - говорю. - Представленье начинается без двадцати три.
Мы спускались по лестнице к стоянке наёмных тачек.
- На что идём?
- Не знаю. На Лантов. Всё остальное распродано.
- На Лантов! Вот чудесно!
Говорил же, с ума спрыгнет, едва услышит про Лантов.