3
"- Самое неприятное мучить чертей только за то, что они черти…
Черт Конфеткин запомнил именно эту фразу. Правда, он не мог с уверенностью сказать, когда она прозвучала: сейчас, в этой пыточной камере, или тысячу лет назад, когда однажды утром он проснулся от ударов палок в стогу вблизи францисканского монастыря.
В самом начале допроса черту Конфеткину сломали один рог. Потом его избили ногами, правда, не сильно, потому что те, кто его пинали, пришли из соседней камеры, где, наверное, они занимались тем же самым, а потому сильно устали.
Когда копыто Конфеткина зажали между дверью и косяком, он закричал и его ударили в широко распахнутых рот… Затрещали зубы.
- Черт проклятый!
Конфеткин сплюнул осколки зубов и закричал в ответ что-то веселое и неразборчивое на старофранцузском.
- Снова улыбается, гадина! Что он там бормочет?
- Это стихи… Об извращенной любви старого короля к молоденькой пастушке. Перевести?
- И ты на дыбу захотел, да?!
Конфеткину принялись жечь свечами шерсть. Боль стала острой, буквально пронизывающей. Сознание помутилось, но упорно не уходило. Оно не растворилось в темноте даже тогда, когда черта подняли с пола и с размаха бросили на стену. Похожий на свиной пятачок нос Конфеткина едва не расплющился, из него хлынула бурая кровь.
Черт не престал улыбаться… Он, наконец-то, закончил стихи о королевской любви и принялся выкрикивать наиболее циничные выдержки из чернокнижной "Абра кара демос".
- Да заткнись же ты, сволочь! - взмолился обиженный голос за его спиной. - Ребята, вы как хотите, а я так больше не могу!
Черта свалили на пол и ударили чем-то тяжелым по голове. Когда Конфеткин пришел в себя, он понял, что его потащат за ноги по грязному и гулкому коридору. Сильно пахло паленой шерстью и плесенью. Но Конфеткин улавливал и другой запах: пронзительно свежего, майского утра с оттенками свежего сена и французского парфюма…"
4
- Леночка!..
Голос был вежливым и даже добрым.
Леночка механически ответила:
- Угу… Да?
- Что читаешь?
Леночка чуть было не ответила "Так, одну ерунду…", но мягкий голос после короткой паузы продолжил фразу:
- … На работе?
Леночка поняла глаза. Перед ней стояла Ольга Евгеньевна.
- Ой, извините!
Наверное, Леночка слегка покраснела. А еще она удивилась: всегда строгая и красивая, как рыжеволосая английская леди, хозяйка гостиницы "Евро-Националь" Ольга Евгеньевна улыбалась самой простодушной улыбкой.
Леночка захлопнула журнал. Прижимая ладошкой белый парус на обложке и вспененное, пронзительно-голубое море под ним, она потащила журнал к краю стола. Ольга Евгеньевна с интересом рассматривала едва видимые под пальцами девушки море и крохотную часть паруса.
- Я уже читала этот рассказ про черта Конфеткина, - сказала она. - Непонятный, правда?
- Правда! - охотно согласилась Леночка.
Приключения черта казались ей скорее забавными, чем трагическими.
- Клиентов все равно нет, - сказала Ольга Евгеньевна. - Только этот… ну… Этот тип, который сейчас рвется в 215-й.
Взгляд директрисы стал вопросительным.
- Ольга Евгеньевна, я уже сто раз ему говорила, что сутки начинаются в одиннадцать! - горячо заговорила Леночка. - Вот тогда пусть и вселяется.
- Да-да, конечно, - перебила торопливое объяснение Ольга Евгеньевна. - Но он стонет, что устал и что ему нужно отдохнуть перед выступлением. Я где-то слышала, что этот мерзавец действительно хороший кинорежиссер. Он дал мне пять билетов на премьеру своего "Убийства под ковром" в "Пролетарии". Ты возьмешь у меня пару штук?
Леночка кивнула.
- Хорошо, - лицо Ольга Евгеньевны вдруг стало строгим. - А теперь, Леночка, будь добра, все-таки сходи в 215-й… Намекни там. Хорошо?
Леночка пару секунд рассматривала лицо начальницы и поняла, что возражать бесполезно. Девушка встала и нехотя поплелась на второй этаж…
Существовало несколько способов дать понять жильцу, что ему пора покинуть гостиницу. Самый простой из них - затеять уборку в номере. А можно было соврать, что где-то замкнуло проводку и сейчас придут электрики. И в том и другом случае, выходя из номера, дверь оставляли широко открытой. Но в "Евро-Национале" таким способом мстили только за пьяные вечеринки. Ольга Евгеньевна лично будила расслабленного "после вчерашнего" гостя в пять утра и охотно шла на скандал. Три года тому назад заезжая московская "супер-мега-звезда", раздраженная хамским поведением Ольги Евгеньевны, вызвала прессу. Хозяйка "Евро-Националя" не растерялась. И даже более того!.. Во время интервью Ольга Евгеньевна - ироничная, красивая и гордая - была гораздо больше похожа на "звезду", чем всклоченная, опухшая личность с синюшными кругами под глазами. Именно с тех самых пор за "Евро-Националем" утвердилась репутация тишайшей и очень порядочной гостиницы. Что же касается московских "звезд", то большинство из них, - и опять-таки с того времени, - вдруг стали предпочитать именно "Евро-Националь". Они с каким-то болезненным любопытством всегда расспрашивали о скандале со своим коллегой. Ольга Евгеньевна рассказывала о нем так, что смеялась даже вечно занятая уборщица тетя Поля.
… На стук в "215-м" никто не ответил.
- Можно к вам? - громко и старательно грубо спросила Лена.
Она ждала ответа едва ли не полминуты, потом снова постучала и тут, по легкому движению двери, поняла, что она открыта.
Лена опустила руку и повторила просьбу войти. Ей снова никто не ответил.
"Неужели, случилось что-нибудь?!" - испугалась девушка.
Она заглянула в номер. На кровати сидел одетый в темное человек и смотрел в окно. Он сидел вполоборота и так, что Лена увидела его бороду и кончик носа. Ладони человека лежали на коленях. Пальцы одной из них - левой - перебирали четки… Бусины четок были черными и тусклыми, как крупные ягоды смородины.
В номере чуть пахло больничной мазью. На столике лежала ленточка анальгина. За окном грохотали о землю ящики.
- Простите, я… - начала было Лена.
"Он же молится!.." - вдруг не без удивления догадалась она.
Девушка замерла.
"И что мне теперь делать теперь?"
Леночка вышла в коридор и закрыла за собой дверь. Отойдя к окну, она задумалась. Можно было пойти вниз и соврать Ольге Евгеньевне, что она попросила клиента освободить номер. И пусть этот вредный кинорежиссер ждет! Во-вторых, можно было подождать самой здесь, у окна. Например, почитать журнал, который Леночка механически захватила с собой…
5
"… Черт Конфеткин забился в угол. Первое, что он увидел в следующей камере, была тяжелая спина человека склонившегося над столом в углу. Под руками мастера позвякивал пыточный инструмент. Свет был мигающим, слабым и казался каким-то больным.
Не оглядываясь, мастер спросил:
- А что Гроссмейстер?
- Он к вам и послал… - испуганно ответили те, кто стоял у двери.
"Врут!" - усмехнулся Конфеткин.
Под руками мастера с силой громыхнуло железо.
- Нашли, значит, фокусника?..
Люди заговорили что-то еще, но черт Конфеткин потерял к ним интерес. Сильно, как зуб, ныл обломок рога на голове. Боль рывками прорывалась в мозг. Но черт все равно улыбнулся, ощерив осколки сломанных зубов, и принялся вспоминать вчерашнюю ночь. Он не испытывал ни сожаления, ни горечи за свое, казалось бы, довольно глупое поражение. Его обнаружили прямо на высокой, крепостной стене. Конфеткин долго и на удивление по-дурацки заметался в свете внезапно вспыхнувшего факела. Черт мог уйти от засады, не только нырнув вниз, в бездну, но и по левому гребню стены за своей спиной. Но Конфеткин попытался нагло прошмыгнуть мимо охранников. Его отбросил тяжелый удар в плечо. Черт повторил попытку, и тогда на него упала сеть. Конфеткин снова сглупил - не разорвав до конца сеть, он третий раз метнулся вперед и угодил под нокаутирующий удар тупого конца копья.
Мастер наконец закончил возню с пыточными инструментами. Он подошел к черту и искоса, словно в пышущую жаром печь, заглянул в его одухотворенную страданиями морду.
- Бесполезно, - коротко сказал мастер. - Везти нужно…
- Куда? - удивились там, у двери.
- Туда! - с нажимом сказал мастер. - Ты тут дурачка из себя не строй. Я с беглецами из ада дела не имел и не собираюсь.
Мастер закончил речь так, словно откусил остаток фразы.
Там, у двери, промолчали. Конфеткин буквально спиной почувствовал легкое движение. Едва не вывернув шею и скашивая налитые кровью глаза, черт оглянулся.
Один из его конвоиров, присев на порожки, зашивал порванные на бедре штаны. Движения взлетающей руки с иголкой были широкими и плавными.
"Тьфу ты, черт!.. - подумал Конфеткин. - И померещится же всякая ерунда".