- А любовь? - и засмеялись.
- Какая любовь!.. Заманила, убила и расчленила, предварительно ограбив, четверых мужчин.
- Сколько?!
- Вообще, интересно было бы посмотреть на этих четверых, - засмеялся Адвокат. - И поспрашивать: зачем?! Видимо, она олицетворяет собой специфический вид вожделения. Советского вожделения.
Замолчали.
- Очень вкусное оливье, - сказал усатый.
- И вы будете защищать?
- Непременно. Я преклоняюсь перед невозможным. Слаб. И я, знаете, предложил ей тот самый процент, который может ее спасти.
- Спасти?!
- Да. Мы откажемся от трех из четырех трупов: они доказаны косвенно. И если на свете возможен один процент, моя подзащитная сделает так, что ее выпустят вообще и насовсем.
- Вообще?
- Да! Я велел ей забеременеть. А?! Ха-ха! Знаете, что она сказала?! "Спасибо". Жаль, что ее не выпускают даже на прогулку.
- А у вас есть дети?
- Не надо пошлить, - поморщился Адвокат.
- Когда я кого-нибудь убью, я приду к вам, - сказал Василий. - Саш, давай кого-нибудь зарежем и придем к нему?
- Нам же не забеременеть, - отшутился муж Анны.
- А когда она убивала: до или после? Или во время?
- Или вместо?
- Обидно, если "вместо".
- А ужинать давала? Или так?
Анна посмотрела в окно: там ехали шесть поливальных машин.
Когда машины за окном проехали, окатив Анну холодной водой, в комнате был уже другой разговор.
- Город надо начинать строить с театра, - сказал Василий. - Если бы вы знали, какой балет мы вчера посмотрели!
- Вы идиот, - спокойно возразил Адвокат. - Город надо начинать строить с острога. Потому что иначе, пока вы строите театр, у вас его разворуют по косточкам. А моя Горбачевская вырежет за ужином всех ваших строителей.
- Вы прямо влюбились в Горбачевскую!
- Я влюблен в сложность, - помрачнел Адвокат. - А как всякий влюбленный, забыл, что о любви нельзя объяснять. А водку надо называть водкой, а не "рыковкой". И не "хлебным вином". Пойду-ка я домой.
Замолчали.
- Анечка, ты почему не садишься?
- Спой!
- Она не поет.
- Да? А такое лицо, как будто поет.
- А у нее нет сестры? Если бы у нее была сестра, я бы женился на ней.
- Она в Париже, - улыбается Анна. - Она уехала до того, как Саша, - она показала на мужа, - нас экспроприировал.
Помолчали.
- "Отговорила роща золота-ая", - запел Василий, подыгрывая себе на гитаре. Подтянули.
Адвокат уходил, Анна провожала. Он надел калоши и раздраженно заключил:
- Если человек боится воды, ему не надо работать, например, в бассейне. Еще и спасателем. Это же так просто.
- Я не боюсь воды, - сказала Анна. Он щелкнул пальцами, сожалея, что она не поняла. Подумал. Погрозил: поняла, но притворяется. Ему стало грустно.
- Ай-яй, - сказал он. - И вообще, вам нужен совсем не поэт. Нет, я сказал пошлость. Ерраре хуманум… Еще хуже сказал. Вот как только я пообщаюсь с вашими друзьями, я немедленно становлюсь пошляком! Зачем вам?.. Ушел, - ушел.
Уходили остальные.
- Я не понимаю таких, как ваш Адвокат, - сказал двойник мужа. - Совершенно невоспитанный.
- А про то, что город надо строить с театра, сказал Горький!
- Ему в цирке смешить.
- Анечка так и не спела.
- А как Аня играет в покер!
- А на раздевание?!
- Я ее украду! - сказал усатый. Щелкнул каблуками, почти как офицер, но в горле запершило. Он откашлялся и выплюнул на пол то, что першило. Сказал, сообразив:
- Ой.
- Я уберу, - улыбнулась Анна.
- Ну что, выпустим ему Бурдюка? - спросил Василий двойника мужа.
- Придется, - ответил двойник.
- Василий, - ахнул муж. - Владимир!
- Радоваться рано, - сказал усатый и рыгнул.
- Ребята, я не забуду! Парни! Я не мечтал, парни! - кричал муж.
- А мечтать не надо. Надо действовать. А мечтать будут прекрасные женщины.
Анне поцеловали руку, все, по очереди. Ушли.
Она стояла и молча смотрела на мужа. Муж, довольный, пряча глаза, одевался и проверял кобуру.
- Вот видишь! Еду за Бурдюком!
Анна взяла со стола чайник и с размаху влепила им в голову мужа.
Он убежал, и она опять осталась одна. Орала и крушила дом…
Адвокат подошел к дверям своей квартиры, но, подумав, перешел лестничную клетку и позвонил в квартиру Писателя.
Тот открыл резко, не спросив. Узнал, расплылся, как ребенок, приготовивший сюрприз, сказал: "А!" - и за рукав повел Адвоката к письменному столу, посадил читать новое, только что написанное.
- А вдруг меня сегодня стошнит? - спросил Адвокат.
- Читай! - крикнул Писатель.
Адвокат начал. Писатель дождался, когда барская и нежная вежливость сошла с лица Адвоката… когда Адвокат вернулся к началу, чтобы повторить прочитанное. Предупредил:
- Сегодня мне ничего не говори. Пожалуйста.
Адвокат мрачно хахакнул на словесную находку, ожил и плюнул в сторону Писателя, чтобы не сглазить:
- Уйди!
- Дальше читай! - крикнул Писатель и побежал на кухню за чаем.
Процитировал на кухне сам себя (он всегда знал наизусть то, что писал). Выглянул в окно и сказал голосом диктора радио, громко, так, чтобы его было слышно с его шестого этажа:
- Говорит Москва. Московское время полтора часа, - посмотрел улыбаясь на остановившегося в изумлении прохожего, вернулся к Адвокату:
- Я тебе завидую, потому что ты этого еще не читал и только сейчас прочтешь.
Опять убежал на кухню, опять высунулся к изумленному прохожему:
- Чайковский. Полонез Огинского, - и на полную мощность врубил бой курантов, начавшийся по радио.
И именно под бой курантов пришла беда. Почему-то.
Рабфак, конь, черный, умный, при помощи Бурдюка уже и ходил, и гарцевал, и терпел человека на себе. Но!.. Услышав в первый раз в жизни бас геликона, сорвался вдруг и отказался быть умным дальше. Муж Анны, тренеры, конюхи, милиция - все, допущенные до коня, - стояли вокруг и не хотели верить в провал дела.
- Еще раз! Бурдюк!
Бурдюк еще раз вспрыгнул на красивую конью спину. Рабфак красиво прошел круг.
- Давай! - приказал муж Анны. Человек с геликоном подошел к Рабфаку и дунул коню в ухо.
Бурдюк лежал на земле, Рабфак фыркал и не давал себя держать.
- Это конец, - сказал кто-то. - Он не выдержит парада.
- Повторить! - крикнул муж Анны.
Бурдюк сел, геликон дунул…
- Это конец.
- Повторять!!! - крикнул муж Анны: такого провала не мог предположить даже он.
Анна собрала вещи и стояла с чемоданами у подъезда. Такси остановилось.
- На вокзал? - шофер улыбался. Поехали.
- Под праздник - уезжаете? - сказал таксист. - Кто же уезжает под праздник из Москвы?
- Муж умер, - сказала Анна.
- Плохо, - таксист подумал, притормозил. Сощурился… - А хотите, я вас развеселю?
И он повез ее мимо Кремля. По набережным Москвы-реки и, чтобы уж совсем было хорошо, запел голосом Козловского:
- Москва, Москва моя, Москва моя, красавица!..
Приехали.
- Ну что, стало веселей, правда? - спросил таксист.
- Спасибо, - улыбалась Анна.
- А вы говорите: "муж!.." - и такси уехало.
Подошел носильщик, взял вещи и удивился тому, что Анна такая красивая. Потом забыл, что она красивая: надо было нести вещи, и он стал думать о том, что несет вещи.
Анна шла за ним и смотрела, какой он большой и красивый и как он легко несет вещи. И потрогала его за шею.
Анна и носильщик были у нее дома. Он отдыхал от "бешеной" любви, которую они только что, вместе, пережили. Анна, голая, сидела на краю кровати и, составив локти на колени, рассказывала:
- Самое главное, что я пришла сама! Я сама попросилась. Он ухаживал. Два месяца он за мной ухаживал, он даже ни разу не тронул меня. И я два месяца рассказывала ему о Париже, - слезы потекли, наконец, хорошие, медленные, не истеричные. - А когда я пришла, он вызвал артистов, ночью! Для меня. Потому что я сказала, что люблю интермедии. Вот сколько есть интермедий, столько мне их и показали! - Можно было подумать, что ей нравится то, что произошло. По крайней мере, "интермедии" ей точно нравились. - "Добрый вечер, здрассте!"
- А потом… - она повернулась к носильщику и медленно, возя губами и помогая языком, как будто только что научилась и очень хочет уметь, стала целовать носильщику руки. Снизу вверх. Сверху вниз.
У носильщика побежали мурашки по телу. Он встал и убрал руки.
- Он умеет! - говорила Анна. - Самое главное - он умеет! - заплакала хуже, больше, ближе к истерике.
Носильщик поднялся и надел штаны.
- Куда? - спросила Анна не своим голосом. - Сидеть.
Он не слушал, одевался.
- Зачем же так грустить? - продолжала Анна передразнивать кого-то. - У нас нельзя грустить, - вцепилась носильщику в штаны. - Сядь! Я сказала: сядь! Мне нельзя одной. Сядь, животное!
Он легко отстранил ее, ушел. Передергиваясь от неприязни.
- Вон отсюда! - крикнула она и, оставшись одна, опять выла и плакала в потолок.
- Гражданка Горбачевская, особо опасная и необъяснимая убийца, здравствуйте, - сказал Адвокат, входя в камеру к Горбачевской. - Докладываю. Двое моих коллег с прошлого века выразили восхищение от того, что я занят вами. Правда, письменно. Знаете, с каждым разом мое изумление от встреч с вами становится все менее изумительным, мне гораздо больше нравится рассказывать о вас почему-то. Надо что-то придумать. Как вы себя чувствуете?
Горбачевская сделала "необъяснимую" улыбку и ответила: