Всего за 119 руб. Купить полную версию
* * *
Он покидал Санкт-Петербург. Город, в котором два часа назад расстался со своей сумасшедшей Любовью. Город, в котором три года назад обрёл свою Любовь. Лёжа на нижней полке плацкартного вагона, заложив руки за голову, Он представлял её, свою Женщину, которая сейчас тоже лежала на полке в вагоне мчавшегося поезда, скорее всего, свернувшись, как всегда, калачиком.
Спала ли Она сейчас? Он голову давал на отсечение, что нет. Он знал её очень хорошо. Хотя иногда казалось, что не знал вообще. Но то, что Она сейчас не спала, а думала, было ясно – как то, что сейчас уже поздний вечер, рассекая который два поезда уносили их в разные стороны. Всё дальше и дальше друг от друга. О ком думала Она? О нём. Об их отношениях. О том же самом думал и Он.
Их мысли в бездонном информационном пространстве встретились, пересеклись, и вдруг Он отчётливо понял, что видит её!
Она сидела на краешке его полки и своей узкой аристократичной ладонью гладила его волосы. Так нежно, как могла делать это только Она, когда они были вместе. От прикосновения её ладони к своей голове Он просто летал, желая только одного – чтобы Она не переставала гладить и перебирать его волосы. Чтобы это чувство блаженства сохранялось как можно дольше. Он потянулся к ней и… проснулся. Поняв, что задремал под монотонный стук колёс, снова закрыл глаза в надежде вернуть это чудное сновидение: её, сидящую рядом с ним, и ласковую ладонь на своей голове. Но сон не шёл. Этим коротким забытьём Бог, смилостивившись над ним, усадил её душу рядом и показал, что Она тоже не спит. Не спит, думая о нём.
Не дождавшись сна, Он выходил в тамбур и курил. Курил много и жадно, словно стараясь с помощью горького дыма забыться, отодвинуть в сторону тяжёлые мысли. Возвращаясь в вагон, шёл к горячему титану, набирал кружку воды и пил кофе. Снова выходил курить, снова пил кофе, снова лежал на полке с закрытыми глазами. И везде видел её. В разных ситуациях. Её, свою Женщину. Милую, нежную, добрую, родную и… такую далёкую!
В шесть утра, выходя из поезда в Москве, Он оставил на столе пустую банку из-под кофе, купленную в Санкт-Петербурге перед самым отъездом, и две пустые пачки из-под сигарет. Сердце бешено колотилось.
Из открытой дверцы такси на стоянке у Ленинградского вокзала звучало:
Холодно… И безразлично так нас осень обняла….
* * *
Любовь… любовь… Что же такое на самом деле есть эта любовь? Кто дал ей хоть раз в жизни чёткое научное определение? Сколько людей, столько и мнений. А Он любил её, свою Женщину. Испытывал и продолжал испытывать к ней такую гамму чувств, что, если бы начал рассказывать о них кому-то, собеседник мог начать всерьёз беспокоиться о его душевном здоровье.
Но Он никому ничего не говорил. Зачем? Это была его Любовь. И только Он сам мог со временем разложить всё по полочкам и свыкнуться с мыслью, что его любимая Женщина уже не его. Свыкнуться с мыслью… Мог… А мог ли? И снова ревущий океан чувств накрывал его с головой. Накрывал так, что иногда даже перехватывало дыхание. Он метался как загнанный зверь. Один, в тишине своего офиса.
Хватал листы с написанными стихами и рукописью книги, рвал их. Брал ручку, снова писал и снова рвал. Сколько же их сгорало в ежевечернем костре!
Она и Он. Он и Она.
Два полюса, два разных человека.
Как Иерусалим и Мекка.
Как бездна и святая высота.
Порванного и сожжённого было не жаль. Сгорало то, что, по его мнению, недостойно её. Сумасшествие? Нет. Это просто ответная реакция на всё, что происходило сейчас в его жизни. Хотя со стороны… К его счастью, Он бывал замкнут. И давным-давно убил в себе привычку делиться сокровенным с людьми. Убил привычку! Но от себя ведь не уйдёшь! Не убежишь!
Чем же измерить её, эту любовь? Где – то хранятся эталоны метра и килограмма. Говорят, есть даже эталон секунды. Эталона любви нет. Каждый, кто хотя бы раз в жизни любил, знает, что это такое. Но знать одно, а чувствовать, что ты потерял на самом деле после расставания, – это совсем другое.
Она, его Любовь, была и есть как дитя. Которое родилось у него, которое Он растил, оберегал, лелеял. А теперь это дитя умирало. И от осознания собственного бессилия ему становилось ещё хуже. Сумасшествие? Так мог сказать только тот, кто никогда в жизни не любил. И не терял. Да и плевать ему было на чужое мнение о себе. Тем более, что делиться всем, что происходило сейчас в его душе и сердце, Он ни с кем не собирался. Душа его сейчас кричала, раненная: "Я люблю тебя, моё Солнышко! Я тоскую без тебя!"
* * *
Воскресное утро было восхитительным! Ярким, солнечным, но почемуто не радовало. Дома Он оставаться не собирался и уже хотел было идти на работу в офис, когда на столе завибрировал телефон. Знакомый, радостный, но явно с похмелья, голос бодро заявил, что они не виделись уже тысячу лет и что надо встретиться! Это был его давний и добрый знакомый, с которым учились и несколько лет служили.
Менять планы не хотелось, но, услышав, что он собрался на военный аэродром прыгать с парашютом, чтобы разогнать похмелье и остановить так не ко времени начавшийся запой, Он сразу согласился поехать с ним и задал только один вопрос:
– Переодеться на месте будет во что?
– А то! – ответил нетрезвый голос на том конце провода.
И уже через пятнадцать минут Он трясся со своим приятелем в его видавшей виды "девятке". Запах перегара постепенно улетучивался через открытые окна машины. Из магнитофона громко звучали песни, сложенные на земле Афганистана. Через полтора часа они были на месте.
На военном аэродроме шла обычная жизнь. Сегодня в небо, в первый свой прыжок, уходили новобранцы. Солдатыдесантники. На стареньких, но надёжных самолётах Ан2 грелись двигатели. Раздавались привычные команды, и Он окунулся в атмосферу уже подзабытой, но такой родной армейской жизни.
Солдаты с парашютами за спиной проходили последний осмотр инструкторами перед посадкой в самолёты. На лицах молодых крепких парней играли улыбки. Ещё немного – и небо окрестит их в десантники. В то славное небесное братство мужчин, которое с радостью носит и бережно хранит его неизменные атрибуты – голубой берет и тельняшку.
Навстречу им уже спешил молодой подполковник. По-братски обнялся с его приятелем, а с ним обменялся крепким рукопожатием. Несколько вопросов – где служил, где воевал – сняли все барьеры. Вот так, легко и непринуждённо, как будто Он не был на пенсии, его снова приняли в строй. Кроссовки и тельняшку Он оставил свои. Комбинезон, свитер и шлем через десять минут принёс солдат. А уже через час Ан-2 поднял его с приятелем и шестью солдатами-первогодками в воздух.
Перед шагом в пустоту уже подзабытые ощущения вновь ожили. Сердце трепетало. Нарастало возбуждение от того, что предстояло пережить. Скрипя и постанывая, старенький, видавший виды, но уверенно стоящий на крыле самолет, проваливаясь и снова выбираясь из воздушных ям, поднимал их всё выше и выше. К высоте в тысячу метров, с которой ему в очередной, а солдатам – в первый раз надо было сделать шаг. Резко, прерывисто завыла сирена. Прозвучала команда: "Приготовиться!" Замигала красная лампочка. Все встали со скамеек. Инструктор-выпускающий открыл дверь, и порывы ветра ворвались внутрь. Внизу, расчерченная на квадраты, проплывала земля.
Он прыгал первым. Правая рука на кольце. Левая плотно прижата к запасному парашюту. В ухо ему чтото кричал его знакомый, но Он уже ничего не слышал. Левой ногой упираясь в край пола, глядя вниз, на землю, Он ждал… Вспыхнула зелёная лампа, заревела сирена – сигнал, инструктор-выпускающий легонько привычным движением руки хлопнул его по парашюту на спине и скомандовал: "Пошёл!"
Оттолкнувшись от пола самолёта и наклонившись вперёд, Он покинул борт. Поток воздуха сильно ударил по всему телу. "Я считаю "раз", я считаю "два", я считаю "три!"" Рука, плотно сжимавшая кольцо парашюта, дёрнула его по касательной вниз, к правой ноге. Провал. Динамический удар. Привычный взгляд вверх, чтобы убедиться, что купол раскрылся правильно и нет перехлёстов строп. И… оглушающая тишина вокруг. И дикий, ни с какими ощущениями не сравнимый восторг полёта, парения над землёй!
Справа вверху самолёт покидал последний парашютист. Рядом, но выше, под раскрывшимися белыми куполами опускались к земле десантники. Молодые солдаты чтото кричали друг другу, смеялись. Его знакомый, развернув купол к нему, орал: "Летим, брат! Летим!!!"
Приближалась земля. Развернувшись на стропах так, чтобы она, родная, убегала под ноги, Он приземлился. Небольшой ветер всё-таки был, но Он ловко "погасил" надувающийся парусом купол, быстро забежав за него. Собрав парашют и заплетя стропы в косичку, Он сложил его вместе с запасным в десантную сумку, закинул за плечи и пошёл на пункт сбора.
Нахлынувшие чувства переполняли его. Хотелось петь, кричать от счастья! Прыгать, как ребёнок! Это было именно то, что сейчас ему необходимо. Дойдя до пункта сбора, Он сбросил сумку с парашютом на разложенные на земле десантные столы и пошёл навстречу своему знакомому.
Они обнялись. Слов не было. Одни эмоции. И, поддавшись им, его бывший сослуживец уже через несколько минут доставал из багажника водку и закуску, купленные заранее. Офицеры и прапорщики, уже совершившие прыжок сегодня, спешили присоединиться к их компании. Молодой подполковник-десантник тоже торопился к разложенному наспех на капоте машины импровизированному столу. Улыбаясь, кричал:
– Молодцы, старая гвардия!