— Да так… ничего важного, в общем, — пожал тот плечами.
— Так и пошли.
— Думаешь, удобно?
— Думаю — да. Мы же ненадолго. — Гурский запирал дверь.
— Ну… — Петр в раздумьи склонил голову на бок.
— Пошли-пошли, — Александр стал спускаться по лестнице.
— А лифт так и не работает? — саркастически улыбаясь, спросил Волков, шагая вслед за ним.
— Не-а.
— А пункт этот, приема металлов, который тут рядом, так и процветает?
— Ага.
— Ждешь, когда я его взорву?
— Ага.
— Не дождес-ся. Хочешь — подыхай на этой лестнице. Пятый этаж, едрена шишка!.. Туда-сюда, туда-сюда, и так каждый день. И это вместо того, чтобы пойти и разнести его к едрене фене. Дурак ты, Гурский, малахольный, а не реальный пацан.
— Ага.
— Чего ты лыбись-ся?
— Мама, ешьте рыбу…
— Жареных карликов?
— Жареных карпиков.
— Так их же нету.
— Тогда сидите и… не квакайте.
4
— Слушай, а чем там Алена занимается? — Выехав со двора, Волков вырулил на Малый проспект Васильевского острова.
— По-моему, ничем. — Адашев-Гурский приоткрыл окно и потянулся за сигаретой. — Там ее Борюсик бабки заколачивает, в основном. По ее словам.
— А ты с ним знаком?
— Нет. Она его уже там, в Канаде, встретила.
— Она ведь искусствовед?
— Вроде. Ну… уроки, говорит, давала фортепьянные, частным образом. А теперь гороскопы составляет, за символическую плату.
— Совсем опупела.
— Так скучно же.
— Эт-то понятно. Это мы понимать можем. — Петр сделал левый поворот, проехал по Пятнадцатой линии до перекрестка со Средним проспектом, повернул направо и остановил машину напротив магазина «Джинн».
— Пошли, — сказал он, открывая дверь. — Здесь, по-моему, все есть.
Выйдя из лифта, Гурский и Волков подошли к обитой дерматином двери. Александр позвонил в звонок. Из квартиры донеслось отчаянное звонкое тявканье, потом послышались тяжелые шаги, и дверь распахнулась. На пороге, заслоняя собою почти все пространство дверного проема, стоял Герман.
— О! — сказал он, глядя на гостей и широко улыбаясь. — А мы не ждали вас, а вы приперлися… Шмонька, тубо! — Он наклонился, сграбастал огромной ладонью крохотного чихуахуа и засунул его в широкий карман фартука пестрой расцветки. — Служебно-розыскной пес, — кивнул он на крохотные бусинки влажных глаз, выглядывающих из кармана, — злобы необыкновенной. Только жутко невоспитанный. Надо бы на площадку с ним ходить, но все как-то руки не доходят. Чего стоите-то? Забоялись? За-аходи!..
— Здравствуй, Гера, — сказал Петр.
— И тебе не хворать…— Герман посторонился, втянув живот, и Адашев-Гурский с Волковым вошли в квартиру.
— Тут это… — Гурский протянул пластиковый пакет с выпивкой.
— Ага, — кивнул Герман, беря в руки пакет, и обернулся в сторону кухни: — Светка, атас! Гурский пришел, прячь Алису.
— А она уже здесь? — вскинул глаза Гурский.
— Только что пришла откуда-то. Вон, на кухне Светке помогает.
— И вовсе и не атас. — Александр снимал с себя куртку. — Я вообще не пью.
— Привет, — улыбнулась вышедшая из кухни маленькая изящная девушка, протягивая руку Волкову. — Света.
— Петр меня зовут, — Волков осторожно пожал руку.
— Очень приятно.
— Это ты торопишься с выводами, — сказал Гурский. — Узнаешь поближе, взвоешь.
— Да ну тебя, — Светлана подставила щечку, которую Александр чмокнул. — Хуже тебя не бывает. Вы раздевайтесь, давайте я сама повешу.
— А он не может, — обернулся, идя на кухню, Гурский. — У него там волына под мышкой. Он стесняется.
— Что, правда, что ли? — Герман распахнул у Петра полу куртки, под которой обнажилась плечевая кобура с пистолетом. — Оба-на!.. А говорили, что ты из ментовки ушел.
— Я и ушел.
— А эва?
— Ну, это структура такая… частная.
— Ладно, раздевайся давай. Не сцы, все свои.