Действительно, Аночка на кухне кормила из блюдечка мохнатого неуклюжего звереныша. Звереныш хлюпал носом и глядел на вошедшего таинственными глазами.
- Это что же теперь будет? - спросил Пономарев.
- Вот - собачка! - растерянно сказала Аночка. - Веня принес. Месячный. С родословной, Толь. Породистый…
- И что же, как это?
Он потрогал щенка рукой, зверек ткнулся ему в ладонь теплым липким носом, а потом прикусил его за палец. "Бешеный, что ли?"
- А Витенька видел?
- Витенька гуляет.
Пономарев вернулся в комнату.
- Достал по знакомству, - пояснил Вениамин благодушно. - Ирландский терьер. Люди о таком мечтают годами, но тщетно. Так что - гони сотнягу.
- Как сотнягу?
- А так - сто рублей. Ты думаешь, такие щенки по улицам бродят?
- Так я же не просил, Вень.
Пономарев был не против собаки. Более того, где-то в глубине души он всегда хотел иметь собаку, четвероногого друга, как у Джека Лондона. Он, помнится, даже заводил об этом разговор, но Аночка его высмеяла. Кто за ним будет ухаживать? Витенька был совсем малыш. А теперь так счастливо складывается. Ста рублей не жалко. Но как же это сразу, неожиданно. Несерьезно. Живой ведь щенок.
- Я дам сто рублей, спасибо! Но чем его кормить, я не знаю. Книжку бы какую-нибудь, что ли, почитать.
- Эх, сколько еще в русской интеллигенции наносного, ненужного. Ему принесли редкого щенка. А он, вместо того чтобы слепо по-человечески радоваться и ликовать, находит возможным разговор о каких-то книжках. Ему книжка нужна! Библия?!
После такой тирады Пономареву ничего не осталось, как крепко пожать дружескую руку. Он и в самом деле радовался. Это надо же - щенок! Ирландский терьер. Звучит, очень звучит. Сбылась идиотская мечта. Еще бы кошку и дрозда. Или хомяков.
- А хомяков можешь принести?
- Я все могу, - скромно заметил Воробейченко.
Весь вечер они провозились со щенком. Делали ему постельку. Искали большую тряпку - вытирать лужи. Вернувшийся с прогулки Витенька, увидев звереныша, надолго погрузился в нирвану. Пономарев сразу настрого запретил ему трогать собаку руками, до того, как она войдет в возраст. Поэтому Витенька скорбно бродил вокруг и только изредка ухитрялся дернуть щенка то за хвост, то за ухо. Щенок пищал и ворчал, скалил зубы. У Аночки было восемьдесят рублей, они копили на "стерео". Анатолий сходил скрепя сердце к соседям и занял недостающую двадцатку. Воробейченко, получив деньги, обещал на днях принести родословную. Придумали щенку имя - Снуки, Сникуша. Щенок, попив молока с яйцом, улегся спать на шерстяной Аночкин платок. Во сне он всхлипывал, а когда его гладили, издавал неясное рычание.
- Злой, - пояснил Воробейченко. На медведя будешь с ним ходить.
Ночью щенок плакал, скулил. Пришлось взять его в кровать. Малыш уткнулся в бок Аночки, пососал губами и утих.
- Я уже его полюбил, - сказал Пономарев жене.
Аночка улыбнулась.
- Дураки мы с тобой. Завели поросенка. Мало нам забот.
- Ну ничего, ничего. Посмотрим.
Под утро с собачкой случился грех, и она намочила одеяло.
Пономарев вышел из себя.
- Убить его, гада! - сказал он.
Аночка хохотала. Ей было безразлично - спать под мокрым или сухим одеялом. А Пономарев, ругаясь, искал чистую простыню.
Щенок спал, безмятежный, как херувим.
Константин Семенов, начальник лаборатории, человек без недостатков, оказался Пономареву другом в большей степени, чем тот предполагал, Семенов как-то спросил:
- Что за личность твой этот Воробейченко? Странный парень.
Пономарев томно сидел за своим столом, который ему выделили в уголке.
- Парень как парень, - ответил Пономарев и добавил, поглядев на непривычно интимного Семенова: - Как мы с тобой. Обыватель.
- Ладно, старик. Я понимаю, что ты гений. Не трать сил попусту. Не груби… Мне любопытно - кто он. Бездельник или болван. Он же целыми днями толчет воду в ступе. И, знаешь, к нему не придерешься. Всегда занят, всегда при деле. А результат - ноль. Но при этом отличный говорун. Злой, остроумный. У него кто родители?
- Ишь ты, психологией занялся, Костя? Не переборщи. Работает ведь человек, сам говоришь. Не получается? Бывает. Не у всех получается. Дай ему время.
Семенов закурил, издевательские искорки заблестели в его громадных голубых очках.
- Что ты, старик, все на себя переводишь. Не о тебе речь. Он тебе кто - брат?
- Об этом меня Викентий Палыч спрашивал. Нет, не брат. Может быть, друг. Семьями мы дружим. Он - один. И моя семья. Кто у него родители - не знаю. Кажется, из простых. Не то слесарь отец, не то - писатель.
- А ты в курсе, какие он на твой счет шутки шутит?
Пономарев скорчил безразличное лицо, но что-то в груди екнуло!
- Он тебя, Толик, называет маньяком от науки. Говорит, что есть такие люди, которые хотят прыгнуть выше ушей и искренне верят в такую возможность. Большинство изобретает вечный двигатель, а те, кому повезло, пристраиваются на государственное обеспечение. Это как раз ты. Тебе деньги платят. По его мнению, зря. Каково?
- Это он так говорил? Врешь?!
Семенов не обиделся. Он на людей не обижался, а изучал их в связи с производственным процессом.
- Я не вру, Толя. Я действительно знаю тебе цену. Но я тоже считаю, что ты занят не делом… Брось трепыхаться. Ты же талантливый мужик. Неужели не видишь бесперспективности своих опытов. Здесь все съедено. А то, что не сделано - рано делать. Допустим, найдешь новый метод. Кому он сейчас нужен? Не созрели условия - понимаешь, что это такое. Нет условий. То, на что ты в муках потратишь свою жизнь, в свое время без труда попутно "откроет" лаборант. Понимаешь или нет, дурья башка?
Пономарев закурил, слушая внимательно.
- Самое обидное, практически твой опыт даже в случае удачи принесет пользу через сто лет. Ну, в лучшем варианте через тридцать. Тебя это устраивает?
- Послушай, Костя, - тихо ответил Пономарев, - думаешь, что открываешь мне глаза. Вздор. Они у меня открыты. Да, по-своему ты прав. Но вот, например, человек поехал в тундру и вырастил там ананас. Один фрукт. Много ананасов там не будет. Но один он вырастил. Разве плохо?
- Выращивай ананас не в рабочее время, - сказал Семенов. - Так честнее.
Вдруг Пономареву захотелось заплакать. Он отвернулся, замигал глазами. Откачницы в синих халатах склонились над постами. Комната, белая и большая, жужжала и качалась. Знойная девушка Зоя, любовь отдела, с отрешенным видом заносила что-то в рабочий журнал. Каждый человек был при деле.
- Ну что ты? - обеспокоился Семенов. - Не горюй, старик. Подумай. Я могу помочь. Не горюй!
- Ладно, - сказал Пономарев. - Иди, Костя. Без тебя там разброд начнется. Иди руководи…
Семенов понимал его состояние, и это было стыдно.
- Иди, - попросил беспомощно Пономарев. - Иди, Костя. Неужели Воробейченко?
- То-то и оно, старик. То-то и оно!
После ухода умного Семенова Пономарев окончательно затосковал. Ему и раньше приходило в голову, что, видимо, в отделе он выглядит, мягко говоря, экстравагантно. Но экстравагантность такого толка раньше представлялась ему в виде некоего ореола вокруг башки. Он видел себя как бы чернокнижником, у которого с одного бока костер, а с другого - признание потомков, поздняя благодарная слава. Девушки, поди, шушукаются, спорят: кто он, таинственный инженер-одиночка с вечной пробиркой в руках. Что-то он в себе находил от Фауста.
Оказалось все жизненней, доступней и проще. Рядовой бездельник, которому в силу благодати дозволено заниматься неизвестно чем, когда другие честно отрабатывают свой хлеб и колбасу.
Гнусное зрелище. Юродивый, заклинающий несуществующего змея. Именно юродивый. К ним издавна русский народ относился снисходительно и мягко. Тоже живая душа, - думают люди, - много ведь не наест. Пусть играется в свои незатейливые игрушки. Кому от этого убыток?
Пономарев бросил свою схему и ринулся за утешением к вечно женственной Зое Куклиной. Она теперь обрабатывала пилочкой ноготь на левой руке.
У божественной Зои глаза были больше лица, зеленели ласково, как ночные светлячки. Поговаривали, что Зое в жизни удалось нелегкое счастье, будто дружила она с молодым капитаном с Петровки, бесшабашным мужчиной, будто погиб капитан от бандитской пули, а когда его хоронили, привстал в гробу и крикнул: "Зоя, где ты?!"
Вздор, конечно, а может, и чья-то завистливая клевета, но Зоя вела себя так, словно таила в себе еще и не такие замысловатые подробности. Встречалась она по велению сердца только с военными мужчинами, а на сотрудников обращала внимание по необходимости.
Пономарев спросил:
- Что это, Зоя, у тебя ногти на одной руке розовые, а на другой, кажется, голубоватые? Зачем это?
Зоя улыбнулась ему по-матерински, поощрительно.
- Старый лак, - показала. - А это свежий. Думать надо, великий ученый!
"Вот оно, - хитро догадался Пономарев. - Зоя последний барометр. Она назвала меня великим ученым. Раньше я просто не примечал. А надо мной даже бедная Зоя, красивая и вечно юная, смеется и иронизирует. Это - конец. Вот ты кто, Пономарев, - ты великий ученый, то есть шут гороховый".
Он сказал игриво:
- Не хотите ли сходить куда-нибудь, Зоя, со мной. В парк или в ресторан? К примеру, вечером лунным? А, Зоя?
Зоя, простая душа, тонкостей не понимала, жила напрямую, как бильярдный шар.
- Нет, Толик, нет! Я не встречаюсь с женатыми товарищами. А если тебе кто-нибудь наврал про меня, ты не верь.
Но смотрела великая, вечно прекрасная Зоя не категорично, а с легким, приятным вызовом.