2
После двух уколов, праздничных для тела, боль забилась в щель между брюшиной и почкой. Я так предполагаю, опираясь на свои познания в медицине. Воображение подсказывало мне, что боль сидит там, как мышонок, в уютной, розовой, влажной пещере, недоуменно нюхает текущее в крови лекарство и выжидает минуты снова укусить. Ну погоди, змееныш! То ли еще будет, когда увидишь скальпель из легированной стали, острый, блестящий, не знающий сомнения и пощады. Как чудесно полоснуть железом по боли. Как хорошо…
В непросторной белой больничной палате стояло пять кроватей. Вечерние сумерки светло струились в приоткрытые окна. Пахло яблоками и мочой.
"Вот и все, - подумал я разумно. - Теперь не отвертишься, дружок".
Я перевернулся на бок и сел. Незнакомые соседи смотрели на меня с коек дружелюбно.
На кровати рядом лежал улыбающийся старик.
- А ну-ка, налейте мне водички! - попросил он. Я протянул руку и послушно налил из синего графина. Старик выпил, крякнул и бодро вскочил на ноги. Девичье его личико с белыми ресницами светилось радостью.
- Давайте знакомиться, - сказал он, - Кислярский Александр Давыдович.
- Володя Берсенев, - ответил я, принужденно улыбаясь.
- С чем пожаловали к нам?
- Черт его знает! - сказал я задумчиво.
- Это неправда, - сочувственно заметил Кислярский и глянул в сторону. - Дмитрий Савельевич, слышите, молодой человек сказал заведомую ложь. Он говорит, что не знает, с чем поступил.
Дмитрий Савельевич неодобрительно кивнул.
- Нет, что-то, конечно, предполагают, - поправился я.
- В больнице лгать нельзя, - строго сказал Кислярский. - Здесь совесть должна быть чиста. Это вам не на свадьбе. Здесь мы как перед богом. Вы читали учебник Певзнера?
- Нет!
- Еще прочтет! - мыкнул со своей кровати Дмитрий Савельевич, тоже старик, но не такой бодрый.
- Вот у меня, например, язва, - объяснил Кислярский. - А у Дмитрия Савельевича скорее всего - рак. Правильно я говорю, Дмитрий Савельевич?
- Правильно, - охотно ответил Дмитрий Савельевич.
- Понимаю, - сказал я. - Рак - это пустяки.
"Вот мои соседи, - подумал я. - Они будут наблюдать за мной, а я за ними".
Я прислушался к своей присмиренной боли. Мышонок дремал.
- Давно болит? - спросил Кислярский.
- С утра! - сказал я зло.
Я пошел звонить. По длинному розовому коридору бродили больные. В основном пожилые люди. Некоторые были не в больничных халатах, а в домашних пижамах.
Пижамники, сразу бросалось в глаза, держались особняком. Культура одежды ставила их на порядок выше халатников. И тут своя элита.
За столиком у окна сидела медсестра.
- Где здесь телефон? - спросил я у нее.
- А вы не знаете?
- Только сегодня прибыл…
Телефон нашелся этажом ниже в бетонированном полуподвале. Около аппарата стояли курильщики.
Ответила бабушка. Дома все, естественно, переполошились.
- С нами бог! - успокоил я любимую старушку и увидел, как она перекрестилась. Я тоже мысленно перекрестился. Мы с бабушкой стоим друг за другом в очереди на тот свет. Я пока первый.
Возвращаясь, затормозил около сестры.
- Какие тут по вечерам бывают развлечения? - спросил я у нее. Девушке было лет двадцать. Пора любви и ярких предчувствий. Бредущие больные глядели на меня с любопытством.
Сестра не ответила. Она была на посту.
- А морг тут большой? - спросил я. Она живо улыбнулась. - У меня странное чувство, как будто я уже там, на месте, - сказал я. Сестра засмеялась.
Я представил себя со стороны. Больной, худосочный остряк в обвисшем халате. Бедные зрители. Чего хочется убогому? А убогому многое хочется.
Почти до двадцати лет мир моего зрения не имел границ. Однажды я, помню, вышел на окраину Москвы, где-то около Горьковского шоссе. Шел, шел по Москве, петлял между домов и внезапно очутился на опушке леса. Москва кончилась. Я стоял у перил. А неподалеку, я помнил, шумела улица Горького, центр города. Москва была мала. Ее можно было легко представить сразу всю целиком. Открытие поразило меня. Привычный калейдоскоп зданий, линий трамваев, улиц не безграничен. Вот я стою на опушке и могу представить Москву целиком.
Тесно в Москве. Потом я понял, что все имеет свои границы. Понял не по учебнику, как раньше, а сердцем, нервами. Мир - мал. Люди - понятны: их взаимоотношения, смерти легко укладываются в одну плоскость. Мне стало тесно жить, вот что. Тогда я впервые и заторопился.
В палате Кислярский рассказывал, как у него приключился инфаркт. Молодой, стриженный под тифозного мужчина - сидел на моих простынях. Он кивнул мне и потеснился.
- Мне было не до леченья! - рассказывал Кислярский. - Конечно, жизнь у нас была нелегкая, но я кое-как сохранился со здоровьем. Каждый день зарядка и так далее. Крошка - это я так жену свою называю - неотлучно при мне. Все пополам… Знаете, как я с ней познакомился?
- Не знаю! - сказал тифозный угрюмо.
- Я ходил в политкружок, и она ходила. Но я все стеснялся к ней подойти. И вот однажды, представьте, встречаю ее на улице под ручку с Митей Коровиным, он в ЧК работал тогда. Я нахально здороваюсь и пристраиваюсь рядом. Коровин мой приятель был, с одной улицы… Пристраиваюсь и начинаю говорить. Я, вы знаете, читал много и остроумно мог изложить. А Коровин - был молчун. Мы ходили до поздней ночи. Я говорил не переставая: о звездах, о поэзии, стихи читал. Крошка только вопросы задавала. О Митьке мы оба словно забыли. Переговорил я его. Он ушел, мы и не заметили. Я как раз что-то читал наизусть. Коровин даже не попрощался с нами: понял, что отвергнут, и спасовал. Я Катю проводил домой. Она мне говорит: какой вы, оказывается, интересный!
И пошло. Интеллектом, так сказать, победил. С тех пор сорок пять лет, как один денек, вместе… Так ее и зову - Крошка.
Я смотрел на мокро и радостно шлепающие губы Кислярского и видел его лицо уже не так, как сначала. Его лицо было длиннее, топорнее, резче. Никогда с первого взгляда внешность не увидишь правильно.
- Пойдем покурим, земляк? - предложил сосед.
Мы спустились к телефону.
- Болтун, черт, надоел! - сказал мужчина. - Все врет. А что не врет, то и совсем мура. Тебя как звать?
- Володя.
- Петр. Шофер-таксист. Чего у тебя?
- Операция.
- Уже известно? Ну это ничего. Кто будет резать-то?
- Не знаю.
- Хорошо, если Клим, Дмитрий Иваныч.
- А кто он?
- Хирург здешний, - с каким-то тайным напряжением сказал Петр. - Главный хирург.
- Может?
- Хм! Дмитрий Иваныч, да, может. Очень даже.
- А у тебя что?
- Камни. Камни в почке.
Таксист выругался длинно и с удовольствием.
- Тоже операция?
- Наверное. А может, сами выползут. Они когда как.
Он выругался повторно, но в иной вариации. Жадно затянулся. Неожиданно я с облегчением осознал, что в этом грубоватом наезднике тоже живет продолговатая боль. Глаза его помидорно краснели. Он сразу стал мне ближе и дороже.
- Паршиво здесь лежать? - спросил я.
Петр улыбнулся кривовато, выпятив блестящий подбородок.
- Ничего. Кормят три раза. Кислярский, конечно, надоел до черта.
- Что-то ты на старика? - улыбнулся я примирительно.
Петр удивленно взметнул ресницы, поморщился.
- А сам увидишь, - сказал он. - Гнида писклявая… Ладно, айда пожрем.
Ужинали в маленьком зале. Больные подходили к окошечку раздачи, и оттуда им выдавали по тарелке каши, ложку, сахар и масло. Хлеб стоял на столах. Больные толкались в затяжной очереди.
Петр в очереди стоять не стал и мне не велел.
- А ну, калеки, отодвиньсь, - прикрикнул он, минуя старичков. - Не в ту сторону стали.
Ему никто не возразил, только один бородач, с виду еле державшийся на кривых ножках, весело зашумел.
- Петро! - заорал старикашка. - Орел наш местный, герой! Сыпь их, болезненных!
Петр и мне взял тарелку. Сухая гречневая каша лезла в горло кирпичами. Но мы ее съели и запили кипятком. Заварку Петр брать не разрешил.
- Помои! - сказал он категорично. Я бы налил себе заварки, но не хотел обидеть своего нового знакомого и опекуна. Мне предстояло жить с ним бок о бок.
Вернулся я в палату один. Таксист отправился куда-то на пятый этаж смотреть телевизор.
Кислярский читал еженедельник "За рубежом". Дмитрий Савельевич ел руками персиковый компот из литровой жестянки. Выковыривал ягоды большим пальцем.
- Познакомились? - ехидно спросил Александр Давыдович. - С Петром?!
- Да, немного.
- Это неандертальский товарищ, - холодно заметил Кислярский. - Он мечтает сделать себе каменный топор и уйти в темноту.
Я промолчал.
- Жеребец, - добавил Кислярский. - Храпит ночью ужасно. Обратите внимание, ваш современник. Время его не коснулось. Культура и книги прошли мимо. Дай ему топор, и он через два дня разучится говорить… Вы вот, я вижу, приличный, интеллигентный юноша. Объясните мне, почему это так? Где просчет?
- Вы преувеличиваете, - сказал я. - Обычный шофер с камнями в почках. Никакого просчета.
Александр Давыдович горестно прищурился.
Я уже привыкал к его белобрысому, с резкими выточками лицу. Он был теперь моложе, чем утром. В нем явно сидел домашний бесенок азарта. Равнодушия в нем не было. Это сразу бросается в глаза. Он был готов многое искоренить.
Александр Давыдович был кривым зеркалом Петра.
- Налей-ка водички! - сказал он мне. Жажда у него, что ли?
И тут вплыла в комнату высокая сестра со шприцем.
- Я не буду больше делать уколы! - сказал сразу и неожиданно тонко Дмитрий Савельевич.