- Ты отвратителен!
- Знаю.
- Сходим на Знобишина! Он звонил, приглашал нас. Неловко как-то.
- Сходим. Конечно, неловко. Разумеется, сходим. Отчего же не сходить. Обязательно сходим. Завтра же сходим. Жаль, что сегодня уже поздно, а то и сегодня бы сходили.
- Завтра выставка закрыта.
- Значит, послезавтра.
- Послезавтра родительское собрание.
- Тогда, стало быть, через два дня.
- Через два дня выставка закроется. Она уже месяц как открыта. Знобишин потому и звонил, что выставка скоро закроется. А мы все не идем и не идем. Хамство, конечно, с нашей стороны.
- Ты права, хамство. Но что же нам делать?
- Постараюсь пораньше сбежать с родительского.
- Хорошо, постарайся. А ты не брала мой сборник из книжного шкафа, когда приходила в среду?
- Нет, не брала.
- И не заглядывала в шкаф?
- Не заглядывала.
- А ты хорошо это помнишь?
- Хорошо. А что случилось? Пропал сборник?
- Нет, не пропал.
- Так в чем же дело?
Утром я отправляюсь на службу. Литература не кормит меня. Живопись и подавно. Приходится служить.
Служба меня тяготит, хотя сама по себе она не так уж дурна. Многие даже завидуют моей службе. "Нам бы такую! - говорят. - А ты все ноешь, все привередничаешь, все недоволен!" Да, согласен, служба моя не так уж плоха. И, однако, три дня в неделю, а то и четыре, а то и целых пять мне не принадлежат. В эти дни я теряю себя. В эти дни я уже не я, а некто иной, помнящий притом, что был совсем недавно мною, и оттого страдающий еще пуще.
Всякий раз, когда я приближаюсь к зданию, в котором располагается мое учреждение, когда я вижу его простой, ничего не выражающий, никого не волнующий унылый фасад, настроение мое начинает портиться. Когда же, войдя в вестибюль, я направляюсь к гардеробу, самочувствие мое становится тошнотворным.
Раздевшись, вручаю гардеробщице пальто и шапку.
- Шапку в рукав! - говорит она.
- Зачем? - спрашиваю я.
Всякий раз она говорит мне "шапку в рукав", и всегда я совершенно машинально спрашиваю "зачем?".
- Затем, что шапка упасть может, и поди потом разберись, чья она! отвечает гардеробщица сердито.
Покорно запихиваю шапку в рукав. Причесываюсь перед зеркалом. Бреду к лестнице (лифт, как обычно, не работает). Медленно подымаюсь. Проходящие мимо студенты и сослуживцы здороваются со мной. И я с ними здороваюсь. Все меня знают, и я всех знаю. Как китайский болванчик, я непрестанно киваю головой: здравствуйте! здравствуйте! здравствуйте!
Но вот сверху торжественно движется начальствующее лицо. Оно глядит на меня выжидающе и не здоровается. Потому что я не начальствующее, а простое служащее лицо и должен с начальствующим лицом здороваться первым.
- Добрый день! - говорю я, стараясь не выглядеть чрезмерно злым и мрачным. Со злостью я кое-как справляюсь, но мрачность остается. Начальство в прекрасном настроении, оно улыбается.
- Что вы такой грустный? - интересуется начальство. - Вы здоровы? Дома у вас все в порядке?
- Спасибо, здоров. И дома полнейший порядок. Просто плохое настроение. Не с той ноги встал.
- Сочувствую, - говорит по-прежнему улыбающееся начальство и, дружески, даже как бы отечески коснувшись ладонью моего плеча, движется дальше.
Наконец шестой этаж. Слегка утомившись от восхождения, вступаю в помещение кафедры. Заседание уже началось. Устыдясь своего опоздания, присаживаюсь в уголке на свободный стул. Вокруг сидят мои коллеги. Хорошие, в общем-то, люди, неглупые. Я тоже, кажется, неплохой человек и тоже не дурак. Все мы ученые и учителя. Только мои коллеги по доброй воле и в свое удовольствие, а я по несчастью и на свое мученье.
Не хочу я ничего изучать. Не желаю никого учить. Да приходится. Мне всегда казалось, что наука - вещь сомнительная.