- Эй! - окликнул гостя Василий.
Май опомнился и лишь теперь заметил в зале низкий стол, уставленный посудой вперемешку с банками краски; раскладушку вдоль стены, прямо под летящим Вакулой; строительные козлы, на которых сушились какие-то тряпки. Где-то рядом с залом, в боковом коридорчике, блямкала вода. Василий выкладывал из пакета в миску холодные котлеты, скаредно приговаривая:
- Сволочь Казимир, обещал двадцать штук, а подсунул только восемнадцать. Вот так, друг Май, и сколачиваются большие состояния!
Май присел к столу на ящик, потрогал жестяную банку с краской и спросил, кивнув на Вакулу:
- Это политическая партия такую роспись заказала?
- Бредить изволите? - язвительно усмехнулся Мандрыгин, снимая камзол.
Звук воды стих. Тонко проскулила дверь, и в зал из коридорчика вошел ледащий человек в кедах и сатиновом халате, о который, по всей видимости, часто вытирали кисти - до того он был живописен. На лице вошедшего также была палитра: мелкая сыпь ультрамарина с белилами; волосы заплетены в жесткую рыжую косичку, в ухе серебряное кольцо. Человек вытирал тряпицей мокрые кисти. Увидев Мая с Мандрыгиным, он остановился, склонил голову на плечо и тихо, странно засмеялся:
- Хы-хы-хы…
- Это Гришаня Лукомцев, маляр, - представил Василий. - А это, Гришаня, Май. Новый знакомый. Увязался за мной в Таврическом саду. Без ума от искусства.
Май встал, почтительно пожал мокрую руку художника и вымолвил глупо, но от сердца:
- Вы очень, очень хороший мастер.
- Хы-хы-х!.. - вновь странно засмеялся Гришаня, глядя на Мая острыми, как гвоздики, глазками.
- Он глухонемой, - объяснил Мандрыгин, звякая посудой.
Гришаня согласно закивал.
- Как глухонемой? - испуганно вырвалось у Мая. - Почему?!
- А зачем художнику разговоры разговаривать? - резонно возразил Василий, нюхая кусок мыла, пожертвованный старухой. - Ему, художнику, разговаривать вовсе ни к чему. Верно, Гришаня?
Гришаня радостно закивал, ставя кисти в детское ведерко на полу.
- Но… почему же такой художник работает маляром? - возмутился Май. - Ведь он мог бы…
Май осекся, подумав со стыдом: "Что я несу?!"
- Мало ли кто бы что мог, - холодно ответил Мандрыгин. - Вот вы кто по профессии?
- Редактор, - сказал Май; он никогда не называл себя писателем, считая, что это звание надо присваивать посмертно.
- Редактор - это который чужие книжки исправляет?
- Вроде того.
- Что же, все эти книжки - талантливые?
- Отнюдь.
- Вот! Я же к вам не лезу с вопросом: почему все эти ваши хреновые писатели пишут свою хренотень, когда бы могли чем другим заняться, для явной пользы общества. Сортиры чистить хотя бы.
- Ваша правда, - улыбнулся Май.
- То-то. Не выношу риторических вопросов: почему да зачем… Правда, Гришаня? Ты там не куксись, возле ведра. Угощайся котлетами.
Гришаня не стал ломаться - живо подсел к столу, шлепнул котлету на кусок хлеба и принялся жевать, забавно надувая щеки.
- Кушай, Гришаня, - приговаривал Мандрыгин, с любовью глядя в обрызганное краской лицо. - Завтра возьму у Канашкина фотоаппарат и запечатлею живопись твою. - Он пояснил для Мая: - Гришаня в третий раз стены расписывает. Сюжеты - ахнете! Один "Сон Ганнибала" чего стоит! Нельзя же, чтобы все исчезло бесследно. Вот я и фотографирую.
- Вы хотите сказать, что Гришаня всякий раз закрашивает свою живопись и потом заново все расписывает?
- Однако, какой вы тупой! - раздраженно бросил Василий. - Художник должен работать. А где? На заборах рисовать - рыло начистят. Заказ на художество простому маляру фиг кто даст. Образования у Гришани нет - в школе для сирот-полудурков обучался клеить коробки. Я сам испил эту чашу - тоже коробки клеил. Правда, в школе для нормальных сирот.
- Но надо же что-то делать! - безнадежно воскликнул Май, касаясь рукой стены. - Ведь жалко! Жалко!
- Вы смешной, - небрежно сказал Мандрыгин и кивнул Гришане на Мая: - Правда, смешной? Он тебя жалеет!
Гришаня понял и успокаивающе похлопал Мая по плечу.
- Неужели вы все это закрасите? - допытывался Май.
Гришаня кивнул покорно, и это разозлило Мая.
- Неужели партия независимости любит непременно однотонные стены? - надрывно спросил он.
- На самом деле она любит Караваджо, - съехидничал Василий. - Но скрывает это, опасаясь непонимания электората.
Гришаня, поняв, что говорят о Караваджо, преобразился - перестал жевать, выпрямил спину, приложил руку к сердцу и улыбнулся так празднично, что Май тоже невольно засмеялся.
- Я сам люблю Караваджо, его теплый полумрак, рисунок запредельного совершенства, - почтительно обратился он к художнику. - Но на титана можно смотреть без слез, только с восхищением. Слезы у меня вызывает другой, и в нем есть что-то… - Май подергал ус, подбирая слово, и, не найдя его, мечтательно посмотрел в окно, как будто ждал явления Анаэля.
Все тоже посмотрели в окно, но там, кроме звездной крошки и сахарной луны, не было ничего.
- М-м-м! - замычал Гришаня, тронув Мая за плечо.
- Фамилию требует, - перевел Василий. - Фамилию этого итальянца. Ведь он итальянец?
- Да, флорентиец. Монах. Фра Анджелико.
Гришаня встал и пожал Маю руку.
- Он солидарен с вами, - перевел Мандрыгин и едко умилился: - Надо же, что искусство вытворяет! Все подвластны ему - и академик, и герой, и мореплаватель, и плотник!
- Фра Анджелико такой… непонарошку, - начал с волнением, косноязычно объяснять Май, не отпуская руку Гришани, - такой, знаете ли… как детский вздох…
- Баста! - скомандовал Василий и встал. - Вынужден вмешаться. Конец!
Май с Гришаней разомкнули руки. Василий уже вышел в коридор. Май медлил, уходить ему не хотелось. Гришаня ровно улыбался, и Май с горечью подумал, что, возможно, не оставил не единого следа в его памяти. Мандрыгин включил в коридоре свет и повел гостя к двери, бормоча ржавым голосом какую-то ерунду:
- Я хам. Не обессудьте. Жизнь диктует! Весьма благодарен за помощь. Всегда рад. Надеюсь, дружить домами не будем.
- Но почему? - недоуменно спросил Май.
- А дома у меня нет, - ухмыльнулся Мандрыгин, зло пнув по дороге толстый, наглый мешок.
- Не гоните меня, - от сердца попросил Май, и вдруг у него вырвалось само собою невероятное, фантастическое: - Я могу вам дать роль, главную роль в пьесе!
Василий задумался, стоя у двери. Пыль от мешка возилась над головами. Оба одновременно чихнули, и Мандрыгин осведомился, прыснув ядом:
- Вы - Товстоногов?
- Однако, у вас амбиции! - восхитился Май. - Что ж, имеете полное право. Увы, я не Товстоногов и даже не призрак его. Но пьесу я вам обещаю.
Сказал и понял, что готов хоть сейчас сесть за пьесу, хоть здесь, в коридоре, на мешке. Но в эти мечты вклинилась мысль о бебрике, о "праве первородства", проданном за десять тысяч долларов.
- Ну ничего! - вслух утешил себя Май. - Зато сейчас я хочу думать о пьесе. Она будет такая, такая…
Май неуклюже взмахнул руками, не имея больше слов, и обдал артиста долгим медовым взглядом. Мандрыгин не выдержал, сдался - кивком позвал Мая за собой. Они молча вернулись в зал. Гришаня читал книгу, вытянувшись на раскладушке; он дружески улыбнулся Маю, ничуть не удивившись его возвращению.
- Про что пьеса? - хлестко спросил Мандрыгин, усевшись за стол.
- Про вас, - без колебаний ответил Май, присаживаясь напротив, так, чтобы видеть и артиста, и Гришаню. - Я напишу пьесу про вас.
- Премного благодарен-с, но мне эта тема скучна, - небрежно сказал Василий и огрызнулся: - Почем я знаю, вдруг вы бездарь?
Май испугался до мути в глазах. Он был суеверен и живо представил, что бебрик очень скоро обескровит его талант. О, подлая халтура из-за подлых денег!..
Мандрыгин с минуту любовался эффектом своей реплики и жалостливо утешил:
- Ладно. Не бездарь. Вы больше похожи на городского сумасшедшего.
- А вы сами - кто? - озлился Май. - Вы не городской сумасшедший? Поглядите на себя: не человек, а закорючка! Арбузный хвост! Гормотун! Шляетесь по Петербургу с вертепом, пляшете "Камаринскую" на фоне идиотского сфинкса! А тем временем какой-нибудь недоделанный актеришка, бездарь первостатейная, ваши законные роли играет, Хлестакова, к примеру!
- Только без лести, - грубовато обронил польщенный Василий и с опаской спросил: - Вы, случаем, не бомж? Может, вам надо попросту ночь где-то перекантоваться?
Май молча вытащил из пакета паспорт. Василий принялся изучать документ, причем Гришаня присоединился к другу, отложив раскрытую книгу. Май машинально взглянул на страницы, заполненные готическим немецким шрифтом, и почему-то не удивился.
- Тэк-с, - противно крякнул Мандрыгин, прервав изучение паспорта. - Вы - Май Семен Исаакович. Ну, предположим.
- Что это за "ну"? - возмутился Май. - В чем вы меня подозреваете?
Гришаня фыркнул, а Мандрыгин сказал еще более противным голосом:
- Вы, значит, караколпак? Оригинально, что именно через "о". Исаакович - и караколпак. Странно! Уму непостижимо.
- Где? - всполошился Май, но тотчас опомнился и стыдливо объяснил, стуча пальцем по глупому слову, криво начертанному над своей фамилией: - Это Щипицын напакостил! Вообще-то он яркий человек: авиамоделист, полиглот, виртуозно играет на губной гармошке, регулярно и легко - как за куревом - выходит в астрал, но… когда напивается, ведет себя по-скотски. Я к нему тогда пришел в черной шапке, жена связала на скорую руку… Щипицын и пошутил: "кара" - это "черный", а "колпак" - моя вязаная шапчонка…