- Всего лишь сумма наблюдений, - продолжал Василий с энтузиазмом. - На премьере "Двенадцатой ночи" я имел бешеный успех: лютня, колпак с бубенцами, бархатный плащ. Потом, как водится, был банкет. Напился я до полной прострации. Пришел в себя - вижу кухня какая-то, напротив, за столом, симпатичный дедуля варенье вишневое кушает из розетки. Оказалось, это тесть мой, Афанасий Иванович Шрамм, мастер-табуреточник. Он рассказал, что я уже три года как в браке. Сразу после банкета женился. А жена - Клавдия, его дочь, уже два аборта от меня сделала, и защита диссертации у нее вот-вот, на тему глистов что-то… Ни фига себе! Тут медработник явилась. Справная деваха-репка, пальто с хлястиком, под пальто белый халат. Марширует прямо к холодильнику, сует туда что-то стеклянное и заявляет: "Я поставила на вторую полку баночки с говном, для опытов. Не разбейте, когда кастрюлю с борщом вытаскивать будете!" А вы говорите: дети… Дети тут ни при чем.
- Да-а, баночки с говном это… - понимающе вздохнул Май.
- Говно есть говно, - отрезал Мандрыгин и свистнул, как соловей-разбойник - распугал птиц. Хор их расстроился.
Спутники оказались на главной аллее, свернули налево, пошли к выходу. Солнце нехотя примеркло, и нежный прозрачный кобальт заливал небо. Мандрыгин тихо насвистывал что-то из "Щелкунчика", а Май думал, поглядывая на комедианта: "Куда я иду? Зачем?" Он собирался расстаться с Мандрыгиным, выйдя из сада, но не расстался. Мандрыгин остановил серебристую "Ладу", они поставили вертеп на заднее сиденье, и Май почему-то примостился рядышком. Глядя в затылок сидевшего впереди Мандрыгина, он продолжал думать: "Куда я еду? Зачем?" "Лада" затормозила на Загородном проспекте. Вертеп вытащили. Мандрыгин величественно расплатился с водителем, игнорируя сквернословия обманутого - тот ожидал получить больше. Наконец, машина уехала, и спутники свернули с Загородного в переулок Джамбула. Здесь сонно плескался зеленоватый сумрак в подворотнях, слюдяной блеск плавал в стеклах окон, и легко тянуло сыростью от близкой Фонтанки…
Май знал, что город - создание великой красоты, любви, воли, терпения - существует в двух временных потоках. Конечно, их было больше, но Май хорошо ощущал лишь два: горизонтальный и вертикальный. Горизонтальный, то есть физический поток был понятен: людская жизнь и смерть, а в промежутке горести и радости, мелкие и крупные - получение диплома, отпуск на море, оплата квартирных счетов, циклевание пола, накопление денег на покупку компьютера. В поток вертикальный - мистический, мощный поток визионерства, откровений и догадок удивительной странности и смелости, образов непередаваемой красоты или беспредельного уродства - в этот поток прорывались немногие и не всегда по своей воле. Бывало, кто-то сходил с ума, выброшенный назад, в "горизонталь". И тогда любая заурядная деталь быта - от добывания справки в ЖЭКе до вида собственной жены, которая, расставив толстые ноги и щелкая семечки, смотрит телевизор, - могла довести до самоубийства…
Шагая рядом с Мандрыгиным, Май почувствовал знакомую, опасную и желанную эйфорию - ледяной восторг души, промываемой вертикальным потоком. После эйфории пришло состояние осмысленного мечтания, когда ум и чувства не враждуют друг с другом. Все, что видел глаз, слышало ухо - отзывалось в воображении сюжетом: прихотливым или, напротив, простым, как детская считалка. Услышав за спиной чей-то крик: "Танька Поросятникова-а! Выходи-и!", - Май готов был в ту же секунду рассказать роман о жизни Таньки Поросятниковой из переулка Джамбула, но ему помешал Мандрыгин.
- Эй, сеньор, вы спите на ходу. Не споткнитесь!
Май обрушился из "вертикали" в "горизонталь" и хотел выговорить спутнику за неуместное замечание. Не успел! Начались петербургские сюрпризы, переходящие в тайны! За тридцать лет жизни в городе Май понял - тайнам несть числа.
Мандрыгин повел его в длинную - с разбитым асфальтом и кошками у мусорного бака - подворотню. Здесь они остановились около двери, окованной железом, похожей на вход в дворницкую. Мандрыгин трижды постучал кулаком. Через минуту дверь с лязгом приоткрылась. Высунулась старушечья голова в мужской фетровой шляпе и тут же молча скрылась. Дверь распахнулась. Спутники внесли вертеп в тесный коридорчик, освещенный припадочным светом болтавшейся на шнуре под потолком лампочки. Май увидел, что старухи нет! Но вопросов он задавать не стал. В Петербурге спрашивать при подобных обстоятельствах: куда, мол, старушка делась? - считалось дурным тоном, признаком недалекости. Подразумевалось, что старушка растворилась в мутной полумгле.
Мандрыгин повлек Мая в конец коридорчика, где обнаружилась еще одна запертая дверь. Артист вновь трижды постучал кулаком. Дверь открыли, но теперь это был старичок - в валенках, в ватнике, с газеткой в руке. Типичный сторож какого-то склада, разгадывающий кроссворд во время ночного дежурства. Но Май увидел за дверью не склад, а большой двор с пышными кустами сирени в центре. Старичок, впустив людей, исчез по примеру старушки. Май огляделся. Здание, из которого они попали во двор, было нежилое, а четырехэтажный дом, обрамлявший двор буквой "П", выходил фасадом на Фонтанку. Полукруглые деревянные ворота были заперты на замок и засов. В верхних этажах дома жизни не наблюдалось, а на первом, в открытых настежь окнах, мелькали повара. Густо пахло жареным мясом. Мандрыгин потянул Мая в кусты сирени. Здесь они поставили вертеп и притаились. Между ветками виднелась дверь, видимо, в помещение кухни. На ступеньке крыльца сидел человек - курил сигарету. Вид его удивил Мая: куривший был в смокинге и… головном уборе египетского фараона - золотой короне, украшенной золотыми же кобрами.
- Это фараон Эхнатон? - тихо ахнул Май.
- Тс-с! - прошептал Мандрыгин. - Это ресторан "Сфинкс". Я здесь работаю.
Тут куривший человек очень удачно повернулся - дал разглядеть свое лицо: оно было вопиюще антиегипетским и напоминало плотно набитую подушку-думку.
Лже-Эхнатон выплюнул сигарету, встал, полыхая бутафорской короной, и исчез за дверью.
- Казимир, - объяснил Василий. - Хозяин этого дела, в смысле "Сфинкса". До перестройки у нас в театре буфетчиком работал. Славный мужичок: всегда идет навстречу. Вот, дал слово, что осенью сторожем возьмет и ночевать разрешит здесь, в подсобке. Свой угол, Май, это величайший фактор! А я за будущее жилье отрабатываю, у Казимира раз в неделю выступаю. Бесплатно, конечно.
- Вы верите словесным обещаниям? - сардонически усмехнулся Май.
- Слову Казимира я верю, - твердо сказал Мандрыгин. - Он мне по гроб жизни обязан. Я ведь единственный в театре знал, что он ворует из буфета шампанское, и не выдал, когда милиция пришла. А теперь у него миллионы по разным европейским банкам рассованы, вилла в Комарово и домик в Испании!
- Да, - кивнул Май понимающе. - Тогда, конечно. Воровство сближает.
Он чувствовал, что пора прощаться. За свою жизнь Май встречал много людей и легко расставался с ними навсегда. В этом была какая-то горькая прелесть. Но сейчас он вдруг с удовольствием понял, что может - своей волей - удержать случайно встреченного человека, не дать ему превратиться в один из экспонатов памяти, а потом и вовсе выветриться из нее. Правда, Май не знал, зачем ему нужен этот уличный лицедей…
- Спасибо, друг, за то, что помог, - сказал Василий. - Дальше я сам. У меня сегодня выступление.
- А можно посмотреть? - несмело спросил Май. - Вы здесь тоже будете вертеп показывать и молитвы читать?
- Как же. Здесь самое для них место, между борщом и котлетами.
- Ну, если нельзя, то я пойду, - обиделся Май.
- Да мне, в общем, все равно. Но если хотите, оставайтесь, - пожал плечами Мандрыгин; было ясно, что ему приятно внимание.
Через минуту они втащили вертеп в кабинет Казимира.
- Рекомендую, мой ассистент, - небрежно представил Мая Василий и подло добавил: - Подает надежды.
- На кухню чтоб ни ногой! - свирепо предупредил Мая Казимир, отгоняя муху, тяжело вьющуюся вокруг короны. - А то повара жалуются, что у них продукты воруют!
- Это не я, - заверил Май, покрутив ус.
Казимир тотчас забыл о Мае и, распахнув дверки старого платяного шкафа, начал нервно выбрасывать оттуда какое-то яркое тряпье. Мандрыгин без слов собрал его в кучу и нырнул за портьеру в углу кабинета.
- Давай же, давай! Музыканты ждут! Румянец на рожу погуще наведи! - крикнул Казимир и внезапно выскочил в коридор, жестко ударившись короной о дверь.
- А мне что делать? - спросил Май.
- Снять штаны и бегать, - пальнули из-за портьеры.
Май засмеялся и пошел гулять. В коридоре он пристроился было за семенившим официантом, но быстро отстал, заблудился и оказался в просторном вестибюле, расписанном пирамидами, пальмами и верблюдами. Среди халтурного однообразия выделялась фреска в глубине гардероба, за пустыми вешалками: женщина с ребенком верхом на ослике и мужчина, бредущий рядом. Май даже крякнул от такого бесчинства художника и бросился вон из гардероба, в зал. Но войти туда он все же не решился, боясь запаха алкоголя. Пришлось вернуться назад, на тропу официантов. Она вывела к служебному входу в зал. Рядом была дверь с внушительной золотой надписью, стилизованной под иероглифы: "Сцена". Май подивился размаху Казимира и, открыв дверь, попал за кулисы.