- Вчера просматривал старье и нашел листочек. Это из какого-то твоего незавершенного рассказа о средневековой Флоренции. Ты бы и сейчас мог написать подобное и, что самое скверное, искренне. Слушай: "Разве купишь ты бессмертие за все свое золото и кто, скажи мне, герцог, продаст тебе его?"…
Небо над Петербургом помертвело - солнце заволоклось облачной пегой мутью, и купола Смольного собора сделались, как жесть.
- Это я написал? - спросил Май.
- Ну не я же, - неопределенно хмыкнул Шмухляров.
- Да, да, да, - пробормотал Май, мгновенно ухватившись за край тяжелого, синего с золотым герцогского плаща.
К слову "герцог" пристроилось другое - "огонь", а за ним еще - "ведьма". Май выпустил плащ и неловко упал… Очнулся он в знакомой комнате, в углу, на куче рассыпанных книг.
- Старик, ты приближаешься к Достоевскому - у тебя падучая, - без интереса констатировал Шмухляров, заботливо трогая уставшее гримасничать лицо.
Май кое-как навел порядок - собрал книги, присел на стул и спросил тревожным шепотом:
- Ты когда-нибудь ведьму настоящую видел?
- Сколько угодно. Этого добра навалом. Да вот взять хотя бы маменьку мою, - Шмухляров вдруг закричал, как в лесу: - Ма-а-а-ама-а!
Маман явилась незамедлительно. Она взбалтывала что-то вилкой в кастрюльке.
- Мамусик, я Маю сказал, что ты - ведьма. Выдай ему для наглядного примера что-нибудь, о чем промеж вас, ведьм, сплетничают.
Маман польщенно захихикала. Она полагала, как, впрочем, большинство женщин, что "ведьма" - это комплимент.
- Слух прошел, - прокудахтала она, часто стуча вилкой, - такой слух, что бедняков, бомжей всяких и прочих нищих, будут из гробов вытаскивать и разбирать на кости их скелеты.
- Зачем? - пролепетал Май, зная ответ.
- Сувениры из костей будут вытачивать. И то верно - что за толк в скелетах, только место занимают в земле, столько нужного пространства пропадает. Могли бы там дома строить для живых людей, а то повсюду дефицит жилья и, как следствие, демографический кризис. А из костей, говорят, пуговицы, брошки делать будут, даже нэцкэ в виде головы Пушкина или Достоевского.
Шмухляров зааплодировал:
- Мерси, маман! Это было искрометно! Ступай к себе, на кухню. Там котлеты, кажись, горят.
Маман ушла, брякая вилкой.
- Разве она не ведьма во плоти? - подмигнул Шмухляров. - И никакой мистики! У тебя о бессмертии что написано? "Кто, скажи мне, герцог, продаст тебе его?"?
Он вдруг подпрыгнул от хохота так, что диван крякнул.
- Вот тебе и все бессмертие - нэцкэ из костей! Пуговицы! Продавать будут за рубли и доллары!.. Ведь людишкам лишь бы мразь свою тешить, которая внутри сидит: и в том, кто кости мертвых продает, и в том, кто их поку-па-е-ет!..
Май невольно увлекся аттракционом: хохот Шмухлярова не унимался, лицо искажали немыслимые судороги, а губы растягивались чуть не до ушей.
- Пойду я, - сказал Май, поднявшись.
Шмухляров сразу утих, словно его выключили. В коридоре он объявил покровительственно:
- Старик, я решил раскрутить твой роман. У меня есть на примете один банкир. Денег у него, как дерьма. Но! - Шмухляров многозначительно улыбнулся и добавил, открывая входную дверь: - Но для этого тебе надо будет на него поработать, кое-что рекламное сочинить. Пусть он тебя, могучего орла-прозаика, в деле увидит.
Май вышел за порог и поинтересовался на прощание:
- А где поработать?
- В банке, старик, в банке.
- Прости, - тоскливо рассмеялся Май. - Но в банке можно быть только килькой. Сам подумай, разве не так?
- Ну и катись тогда к черту!
- Ты прав, туда мне и дорога, - признал Май с угрюмым отчаянием.
Дверь презрительно защелкнулась. Май, сбежав вниз, вышел во двор, потом на улицу. Скудно закапал дождь, но молния стегнула по небу, и вода обрушилась на землю водопадом. Пришлось Маю вернуться в подъезд. Он устроился на лестничном подоконнике и стал наблюдать, как водопад полощет и бьет кусты сирени перед домом. Из приоткрытой двери какой-то квартиры просачивалась кухонная вонь и звуки телевизора: музыка, лошадиное ржание, выстрелы. "Этот челевик заманиль его в гори", - изрек некто, глупо уродуя язык. Май встрепенулся: голос и фраза были знакомы ему давным-давно, хотя сам фильм о пограничниках посмотреть так и не привелось…
В детстве Май фильмы не смотрел, а слушал. В их киевской коммунальной квартире телевизор был только у дяди Саши, инвалида войны. Еще у него был простреленный трофейный аккордеон. По воскресеньям дядя Саша самозабвенно играл на нем часами - зажмурившись, давил корявыми пальцами на клавиши и кнопки. Счастье, что инструмент был мертв и молчал, а то соседи взбунтовались бы. Но аккордеон, даже исправный, не мог идти ни в какое сравнение с телевизором! Дяде Саше не приходило в голову пригласить соседей посмотреть фильм или концерт. Увы, с головой у него было плохо… Шрамы от операций уродовали лысый череп, лицо безобразила вмятина над правой бровью. Жил дядя Саша один в страшной комнатенке - половине уборной бывшей барской квартиры. В этом утлом жилище помещался табурет с телевизором, казарменная кровать и около нее - почему-то - беленькие весы для взвешивания младенцев. На них валялась кепка дяди Саши, и маленький Май простодушно думал, что так и надо: если у человека есть кепка, то ее непременно надо каждый день взвешивать…
Несмотря на частые обмороки и припадки, дядя Саша работал где-то вахтером. Давалось ему это тяжко, домой бедняга возвращался полумертвый. В комнатенке он швырял кепку на весы, валился на кровать и сразу попадал во власть демона-невидимки. Демон усаживался на грудь дяди Саши и душил его до утра - то сильнее, то слабее. Булькающие всхрапывания дяди Саши напоминали агонию умирающего. Но интерес соседей к телевизору превосходил их сострадательную неприязнь к бедному инвалиду! Они тихо проникали в комнатенку, включали телевизор и усаживались на кровать, грубо отодвинув храпящее тело к стенке. Май ни разу не решился войти в комнатенку - он боялся, что дядя Саша вдруг очухается и схватит его за руку. Каждый вечер Май видел из коридора, как трое соседей - Жмудов, Лазурский и Гулько - сидят на кровати и смотрят "Танец маленьких лебедей" или картину "Ленин в Октябре". Звуки телевизора, хоть и искаженные храпом дяди Саши, завораживали. "Этот челевик заманиль его в гори…" Что там дальше случилось, в горах, так и осталось тайной для Мая: Гулько закрыл дверь в комнатенку.
Май чувствовал, что соседи тихо ненавидят инвалида: он осквернял искусство, он валялся уродливой чуркой на дороге, по которой шествовал прогресс. Однажды по телевизору показывали танец "Топотушки" в исполнении ансамбля пионерок, и вдруг дядя Саша перестал храпеть. Впервые Жмудов, Лазурский и Гулько услышали звуки телевизора без гадкого аккомпанемента. Чувство блаженства обволокло их, и никому не пришло в голову, что дядя Саша умер. Демон-душитель сделал свое дело. Весть о смерти дяди Саши не тронула маленького Мая - он не понял ее и потому не испугался. Его волновал другой вопрос: кому отдадут телевизор?..
И вот теперь, через много лет, Май почему-то подумал о дяде Саше так, как думал только о матери: с сердечной тоской вечно виновного. Ведь он был человек - это существо с вмятиной над бровью, которое забывало спускать воду в уборной, пугливо отдавало честь своему отражению в зеркале, с идиотическим старанием играло на простреленном немом аккордеоне… Что чувствовал он, проживая исковерканную свою жизнь? И где он теперь, каково его посмертие? Вознагражден ли он за страдания просветлением разума, души и тела или остался таким, как был - припадочным лысым инвалидом, храпящим на казарменной кровати?
- Боже мой, Боже мой! - промычал Май. - Почему это все так? Почему?!.
Ливень иссяк, тучи расползлись, и кусты сирени под солнцем алмазно заискрились. Эта бесчувственная улыбка природы обидела Мая. Он вышел из подъезда на улицу и свернул к Таврическому саду, чтобы, обогнув его, попасть на набережную Невы. Зачем это надо было, Май не знал. "А чтобы утопиться!" - цинично подсказал Май-второй. Сердце сразу затрепыхалось и дыхание больно стеснилось. Май подумал, что вот оно, наказание за грешные, унылые мысли, и слабо пригрозил себе:
- Только попробуй, скотина, сейчас помереть…
Очнулся он в Таврическом саду, сидя на траве рядом с оградой, лицом к знаменитой башне Вячеслава Иванова. Сидел Май долго, боясь двинуться, уставившись на свою безвольную руку и нежные стрелки молодой травы между пальцами.
- Город Нацерет! - пронеслось рядом, но Май решил, что это фантомный звук.
- Город Нацерет! - воскликнул вновь кто-то реальный.
Голос был праздничный, звонкий; таким в старые времена кричали на ярмарках скоморохи. Май с великой опаской поднялся и мелко нетвердо зашагал в глубь сада, на голос. Вскоре увидел он детскую площадку. Вокруг на скамейках расселись старушки, качая младенцев в колясках. Пятеро малышей постарше возились в песочнице вокруг предмета, похожего на небольшой раскрытый чемодан. Но это был не чемодан, а ящик, волшебный ящик! Он залихватски утвердился в песочнице на трех металлических ножках, половинки передней стенки были распахнуты, а внутри радостно светлел древний город Нацерет, написанный на картоне лазурью и прозрачным золотом. Это был настоящий вертеп, о котором Май знал из книг, но ни разу не видел.
В песочнице, среди детей, сидел на корточках неказистый человечек. Он поднялся, встал к вертепу лицом, ловко, быстро подвигал что-то руками и, повернувшись к скромной публике, с непритворным ликованием объявил:
- А вот архангел Гавриил приносит Марии Деве благую весть!