- Не пенсию, а когда я в райские кущи переселюсь. Захапать квартиру хочет в тако-о-м доме-е!!
- В райские кущи? - надрывно переспросил Май, тут же вспомнив Анаэля.
Кокошина восприняла реплику, как намек на то, что работникам КГБ в райские кущи путь заказан, и затянула опостылевшую песнь:
- Мне здесь квартиру вообще случайно дали! А теперь и вовсе отобрать могут!
- Ну, чего же вы тогда волнуетесь? Этой вашей, которая ждет, ничего и не достанется, - подхватил Май, утрамбовывая задом кульки.
- А мой сын?! - простонала Кокошина, обняв аквариум. - Я люблю своего сына!
- Как же сына не любить, - заметил Май с чувством. - Было бы даже странно.
- Эта… - Софья Львовна кивнула на стену, - терзает его! Он мог бы и без нее книги писать!
- Кто же спорит? Дело-то нехитрое, - вздохнул Май.
- Ну, знаешь, это тебе не корзинки плести! - оскорбилась писательница и тут же заюлила: - Я вовсе не тебя имела в виду, Семен, и не твою жену! Она, кстати, красавица! Я просто так про корзинки сказала, это была… метафора. Ты ведь не обиделся?
Май не обиделся; он оторопел, поняв, что, оказывается, давно презираем за свою пусть дурацкую, но честную жизнь. В растерянности он уставился на Кокошину желтыми прозрачными глазами, и она с завистью отметила, как молодо он выглядит, несмотря на возраст и всевозможные лишения. Из шкафа вновь выпал шланг, на сей раз вовремя - скрасив глупостью быта неловкость паузы. Кокошина аккуратно водворила его на место, возлегла на подушки и мученически изрекла:
- Я живу…
- …под собою не чуя страны, - усмехнувшись, перебил Май; он решил разозлить Софью Львовну, чтобы она его прогнала наконец.
Но Кокошиной было все равно, что он говорит. Ей важно было говорить самой, вдохновляясь живой реакцией зрителя. И Май услышал сумбурный, дикий рассказ про то, как из костей бедняков после смерти вытачивают какие-то сувениры. Богачи же откупаются от этой участи при жизни. Впрочем, их и хоронят прелестно - на комфортабельных, хорошо охраняемых кладбищах, в дивных несгораемых гробах…
- А ты говоришь: зачем деньги!
- Я уже так не говорю, - скорбно отозвался Май, вспомнив, что слышал ночью от Тита Глодова нечто подобное о мертвецах. - Кто рассказал вам эту гадость? - подозрительно спросил он.
- Мамаша Шмухлярова по телефону. Она знает все. Мимо Шмухлярова сейчас пойдешь, загляни к нему.
- Я не собирался мимо него идти, - уныло воспротивился Май.
Кокошина, не обращая внимания, агрессивно прошептала:
- Скажешь ему: старуха подождать просит, когда Дуплицкий ей заплатит!
- Дуплицкий - сволочь! - обозлился Май, чувствуя, как жалость к прежде могущественной Софье Львовне залепила комом горло. - Сколько вы сил угробили на этого осла! Вы же его грамоте учили!
- "Аплодисменты" с двумя "д" писал! - жадно подхватила Кокошина, упиваясь сочувствием зрителя; это была ее единственная радость в теперешней жизни.
Маю было непереносимо слышать и видеть все это. "Довела-таки, добилась своего!" - подумал он, досадуя на себя за подступающие слезы. Он отвернулся, чтобы скрыть их, но Софья Львовна успела поймать гримасу сострадания и тотчас вдохновилась на новую эскападу. Она с невероятной прытью нагнулась, испугав Мая, - он подумал, что даме плохо. Как бы не так! Софья Львовна пошарила под кушеткой, вытащила театральную сумочку в серебряных блестках, извлекла помаду и щедро намазала поблекшие за время беседы губы, смотрясь в аквариум, как в зеркало. Мая вновь передернуло от ядовито-лилового цвета, и он встал, решив уйти. Пшено посыпалось из прорванного пакета на пол тихой струйкой. Кокошина вдруг помрачнела, но вовсе не из-за испорченного продукта: ей почудилось, что Май, глядя на нее, вспомнил об умершей матери.
Софья Львовна не могла примириться с тем, что и ей придется умереть. Главное, она не понимала, кто именно устроит такую пакость, кто виновен в том, что жизнь у нее будет отнята?! Насколько понятнее была ситуация с квартирой; здесь враг был налицо - по твердому убеждению Кокошиной, квартиру собиралась отнять новая власть. А жизнь - кто? Бог? Черт?.. От этих безысходных мыслей ненависть всякий раз переполняла Кокошину, и она начинала бодриться, словно желая обмануть того, кто отнимает у людей жизни: гляди, мол, как я еще сильна духом, моложава, я еще здесь пригожусь!.. Вот и сейчас Софья Львовна ребячливо спрыгнула с кушетки, чтобы проводить Мая.
Коридорная тропа показалась Маю опаснее, чем раньше: сапог-вешек как будто прибавилось. Но, несмотря на это, Май счастливо преодолел половину пути под водительством резвой Кокошиной. Оставалась последняя преграда - большой рогатый предмет, природу которого Май в пыльной полутьме определить не мог. Вдруг дверь в большую комнату резко открылась, свет щедро потек из нее, и Май обнаружил, что рогатый предмет - всего лишь перевернутый сломанный стул, водруженный на старую этажерку.
- Май, ты, что ли?
На пороге комнаты стоял Толик-Надин Суффло, встрепанный, голый по пояс из-за духоты; в бороде его, похожей на черный детский валенок, застряла большая канцелярская скрепка.
- Ох ты, Господи, - тоскливо вздохнул Май вместо приветствия.
- Мамань, ты что же молчишь, что у нас Май в гостях? - обиженно проверещал Толик и крикнул, не оборачиваясь: - Лидусик, Май пришел!
- Этот Май-чародей, этот Май-баловник! - промямлили из комнаты.
Там, в глубине, за компьютером сидела спиной к двери женщина в зеленом купальнике. Это была Лидочка, тоже Надин Суффло. На секунду она повернулась. Чрезмерно раздутые ноздри были самой яркой деталью лица Лидочки. Из-за них его не покидало выражение какой-то подозрительной крокодильей задумчивости.
- Лидочка, вы простудитесь, - мерзким голосом сказала Кокошина, беря Мая под руку.
Толик схватил его за другую руку:
- Май, оцени начало главы: "Орел не спал всю ночь…"
Лидочка капризно перебила:
- Анатоль, этого сейчас никто не купит, потому что это - настоящая ли-те-ра-ту-ра! Скажи, Май, ведь это - литература!
- В общем… да. Литература это. Она, - выдавил загнанный в угол Май.
Кокошина вмешалась сладко-ненавидящим голосом:
- Думаю, Семен, Лидочка, в сущности, абсолютно права. Она подразумевала следующее: не продается вдохновенье, но можно рукопись продать.
Май вмиг взъярился и, вырвавшись из рук мучителей, воскликнул:
- Тот, кто это написал, имел в виду хорошую рукопись! Хорошую! Прошу это заметить!
Капнула тяжелая холодная пауза.
- Ты вроде бы трезвый, - изумленно нарушил ее Толик.
- Да, я трезвый, - зло подтвердил Май.
- Семен успешно лечится, - угодливо встряла Кокошина.
- А раз так, то почему бы ему не зарабатывать, как все это делают? - мстительно сказал Толик. - У тебя же такая техника, Май! Тебе ничего не стоит пару-тройку забойных детективчиков состряпать. Ты мог бы тексты километрами писать. Ну, что уставился на меня, желтоглазый?
- Это они хочут нам свое презрение выразить, как бульварным писакам, - вставила Лидочка.
Май оцепенел от накатившего страха: вдруг им известно, как он продался какому-то богатому проходимцу за десять тысяч долларов? А если они это знают, то каким же гнусным лицемером, словоблудом он выглядит! И разве имеет он право презирать их теперь, когда - продался?!
- Так как тебе начало главы? - не унимался Толик. - Я хочу разбить на два предложения: "Орел не спал всю ночь" - это одно, а "Все клекотал и клекотал" - второе. А может, не разбивать?
"Они ничего не знают", - понял Май и спросил, успокаиваясь через силу:
- Что за роман вы пишете?
- "Печень", - поведала Лидочка, клацая по клавиатуре компьютера.
- A-а, что-то кулинарное…
- Издеваешься? Это о Прометее, которому орел клевал печень, - оскорбилась Лидочка.
- Ну, я почти что догадался, - галантно сказал Май и полюбопытствовал: - За сколько же у вас купят это произведение?
- На семьсот долларов потянет, - важно ответил Толик.
"И за это вы мучаетесь, увязая в собственной бездарности?" - вскричал про себя Май, осознавая, что он - богач и что никто о позорном сговоре с Титом никогда не узнает. Если же спросят, откуда деньги взялись, можно будет что-нибудь соврать, как Тит советовал: выиграл в лотерею, жена получила наследство или нашла где-нибудь, в Каневе, сокровище… Май ощутил, как срамная радость заклокотала внутри него и стала рваться наружу. "Да! - с болезненным восторгом подумал Май. - Я заработаю эти деньги и поеду… в Неаполь с Тусей и Галькой! А потом во Флоренцию, а там фра Анджелико! И между мной и всем этим маячит какой-то хилый бебрик! Я с ним разделаюсь, я убью его - как было заказано! Кто бы на моем месте не убил? Кто? Нет таких героев и я - как все!"
- Да! - забывшись, воскликнул он. - Хочу и буду, как все!
- Ты совсем пить бросил? - невинно спросил Толик.
Вопрос огорчил Мая: с ним в ошалевшие мысли встрял Анаэль, и радость стала меркнуть. Май начал бороться с наваждением, раздувая в себе подлое чувство превосходства над теми, кто получает всего лишь какие-то жалкие семьсот долларов за роман.
- Ты оглох? - спросил Толик.
- Я?.. Да… то есть… душно у вас, - пробормотал Май, отступая к выходу по разбросанным туфлям и рассыпанному мусору.
Кокошина открыла ему дверь, многозначительно напомнив:
- Так ты зайди к Шмухлярову. Не забудь, что я говорила.
- Да, да, - кивнул Май, дергано улыбаясь. - Что-то про кости мертвецов…