Безбородко игнорировала вопрос, считая его, видимо, в высшей степени неприличным. Май нашел, что она похожа на руину торта "безе" и, покрутив кончик уса, поинтересовался:
- А кем вы приходитесь канцлеру Безбородко? Внучатой племянницей?
- Почему внучатой? - зло удивилась дама.
- Не знаю. Я недавно уже видел одну внучатую племянницу канцлера, правда, Бестужева-Рюмина, Алексея Петровича, - вымолвил Май, вспомнив прекрасную Ханну.
- Я не племянница, я - сама по себе, - вызывающе отрезала Безбородко и двинула лопатками; кружева на платье зашевелились.
Май поискал глазами, где бы сесть в кабинете, забитом техникой: компьютером, факсом, принтером, телевизором. Были здесь и предметы, не имеющие отношения к издательскому делу - два толстых снопа шелковых сине-бело-красных знамен в углу. Их изготовляла мастерская этажом ниже и хранила часть у Колидорова в кабинете - по взаимной финансовой договоренности. Май хотел сесть на снопы, но поборол непатриотичное побуждение и устроился на подоконнике, между пачками книг в типографской упаковке.
- Я, между прочим, работаю с автором, - раздраженно сказал Колидоров, поправив на носике-бородавке модные очки "глаза фараона".
- Извините, а кто вы по профессии? - продолжил допрос дамы Май, не обратив внимания на реплику издателя. - Ведь вы что-то делали до того, как очертя голову кинулись в литературу. То есть не в литературу, а в это, как его… ну, туда, где вы теперь пребываете.
Безбородко тяжело повернулась к Маю - руина торта "безе" затряслась.
- Я инженер по холодильным установкам, - ненавидяще сказала она.
- Прелесть какая! - вздохнул Май, качая ногой.
Разъяренный Колидоров поспешно встрял в разговор:
- Авдотья Львовна!
- Осиповна, - обжигающе поправила Безбородко.
- Ну, Осиповна! Не слушайте вы его - это же Май. Анфан террибль литературного мира. На самом деле он смирный, мухи не обидит! Мы его всю жизнь называем "ласковый Май".
Безбородко оскорбительно засмеялась, поправляя кружева на бюсте - руина "безе" вздрогнула.
- Это ваша книга? - кротко спросил Май, кладя руку на типографскую пачку.
- Первая часть трилогии, - прорычал Колидоров и украдкой показал Маю кулак. - "Последний день Помпеи".
- Как?! - воскликнул Май. - О чем же в таком случае две другие части трилогии, если уже в первой все умерли?
- Скудоумец! - взорвалась Безбородко. - Две другие части - суть оригинальные произведения. "Содом" и…
- "Гоморра", - догадался Май, ощутив жгучую жажду справедливости: захотелось, чтобы дама исчезла, занялась бы, наконец, холодильными установками.
Разговор прервался - Колидоров вытащил Мая из кабинета на лестничную площадку.
- Чего ты приперся?
- Я роман Шерстюка принес, - сказал Май. - И деньги, пятьдесят долларов. Доволен?
Колидоров удивился. Он даже снял очки "глаза фараона" и сразу стал беззащитен, понятен. В собственных его глазенках навечно поселилась томная тоска по простой идиллии: сидеть, сколько хочешь, где-нибудь в тени пальм на берегу Средиземного моря и устрицами лакомиться, а все вокруг чтобы само собой делалось - книги издавались, продавались и превращались в деньги, а деньги - в насущные для Колидорова предметы. Он был пленник двойственности; врожденная лень уныло боролась в нем с благоприобретенной тягой к деятельности.
- Семен, у тебя склероз? Деньги я от тебя еще вчера днем получил. Ты же мне курьершу прислал, родственницу свою, что ли. Я тогда договор обсуждал с автором, с Нечипорук.
- Она красивая была?
- Нечипорук-то? Как сказать. Вся в татуировках.
- Не эта, а другая, которая родственница!
- А я на нее смотрел?! - огрызнулся Колидоров. - Чего ты пристал ко мне? Отдавай Шерстюка и катись отсюда, художник слова!
Они расстались. Когда Май спустился на первый этаж, сверху долетело:
- Э-эй! Вспомни-ил! У нее был браслет серебряный! В форме ящерицы!..
Что было делать дальше? Май побрел наугад, мысленно призывая Анаэля возникнуть хоть на миг: в толпе ли, в сквере, в витрине магазина - все равно. Но чем упорнее он молил ангела явиться, тем яснее понимал: Анаэль не явится - верно, чтобы наказать Мая. "Но это же так поземному, по-человечески! Что-то вроде известной пошлятины: "Не могу поступиться принципами", - беспомощно возмущался Май. - Где же великодушие, жалость к падшим, готовность принять раскаяние грешника? Или все это вранье насчет раскаяния? Вранье?!"
Май горевал, возмущаясь, и не заметил, как путешествие его затянулось. Он будто споткнулся об узелок на нити времени и очутился в забытом, но узнаваемом, желанном мире детства… Белый бедный домишко в три окошечка, тяжелые подсолнухи и деревянный забор с распахнутыми воротцами. За ними голубая полоса неба перетекала в синюю полосу реки. "Бабуля, ты где?" - тихо позвал Май, и желанный мир погас, как спичка от ветра…
Он обнаружил, что едет в поезде метро, среди толпы. Двери вагона раскрылись - толпу выдавило на платформу, втянуло на эскалатор. Май, стиснутый огромными сумками, почуял запах перегара и едва не лишился сознания. На улице дурнота прошла; он огляделся и оценил невероятность своего маршрута. Зачем, почему оказался Май именно здесь, на Владимирской площади, кому это было нужно - неизвестно. Впрочем, непонятные блуждания по городу не шли ни в какое сравнение с ночным происшествием. Май-пьяный легко объяснил бы все словом "предопределенность". Май-трезвый винил только себя: постарел, оскудел умом, ослабел, стал предсказуем. Ведь это же надо: за несколько часов до ночного визита Тита Глодова Ханна уплатила долг Мая! Значит, наверняка знала, чертовка, что он согласится работать на ее шефа. Как за своего братца-черта уплатила!
"Почему я не стал столяром или хотя бы инженером? - бессильно подумал Май. - Никогда не слышал, чтобы к ним липла нечисть и по-всякому искушала". Да, безусловно, столяры не запятнали себя общением с нечистой силой, но инженеры!.. Взять хотя бы Авдотью Безбородко, инженера по холодильным установкам. Май грустно вздохнул, уставясь на свою полдневную тень, понурую, как несчастный… "последний бебрик".
- Семен! Се-ме-е-ен!..
Май вздрогнул в предвкушении счастья, но то был не летучий голос Анаэля - звуки сыпались сверху, как труха. Вмиг поникший Май обнаружил, что стоит рядом с солидным, старой петербургской постройки домом, напротив Владимирского собора, а из окна второго этажа, из-за цветочных горшков, выглядывает пожилая дама, энергично жестикулируя короткими ручками - приказывает зайти. "Попался, дурак", - подумал Май, бездарно изобразив гримасу радости от встречи со старой знакомой, и покорно пошел на зов.
Софья Львовна Кокошина была особа замечательная. В советские времена она работала в Союзе писателей, в секции молодых прозаиков, на должности, название которой было несущественно, так как не имело к реальным возможностям Софьи Львовны никакого отношения. Возможности были обширны: путевки в дома творчества, публикации в журналах, поездки на творческие семинары и даже протекция при вступлении в Союз.
Ни один молодой прозаик не мог миновать Кокошину на загогулистой и опасной дороге в легальную советскую литературу. Кокошина проводила через хитрые ловушки к самым вратам этого парадиза; впускала, по-свойски договорившись с привратниками, а впустив, помогала пошустрее прилепиться к древу льгот и привилегий. Между прочим, на этом легендарном древе Софье Львовне принадлежала ветка хоть и кривенькая, незаметная, но своя, законная: Кокошина была членом СП, автором двух книг - "О любви" (про покорение Венеры русскими и монгольскими космонавтами) и "О дружбе" (про спасение монгольского космонавта советским космонавтом из щупальцев какого-то галактического гада).
Ходили слухи, что книги были переведены на монгольский язык и Софью Львовну наградили монгольским орденом. Но ни книг этих, ни ордена никто никогда не видел. Фантастика да и только! Кокошину побаивались, ей угождали по-всякому: кто возил на машине, кто доставал продукты. Май был единственный, кто не ударил для Кокошиной палец о палец за двадцать лет знакомства - не потому, что не хотел, а потому, что ничего ценного предоставить не мог. Софья Львовна приняла это к сведению и отпустила Мая брести по дороге к парадизу одного, без помощи. Он быстро устал и обосновался под кустом на обочине, наблюдая, как мимо пробегают нахрапистые молодые прозаики под водительством энергичной Кокошиной.
Да, это была удивительная женщина и дом, в котором она жила, был необыкновенный: кооператив работников КГБ. Во времена процветания Софьи Львовны никто не сомневался, что она живет в этом доме по праву, а не по случайности. Квартира была столь комфортабельна, что осуждать хозяйку за причастность к КГБ казалось идиотизмом. Положа руку на сердце, надо признаться, что каждый третий (или даже второй) из подопечных Кокошиной готов был отринуть чистоплюйство и записаться в КГБ, чтобы получить такую квартиру. И верилось почему-то, что отрабатывать за нее в КГБ не придется!