Щербакова Галина Николаевна - Мандариновый год стр 19.

***

Анна едва вытолкала от себя подругу. Ей надо было разобраться во всем, что произошло с того момента, как она пульнула в инспекторшу стаканом с водой. Было что-то неприличное в ее истерике; она знала и пуговичку рвала, и туфли с нее снимали – все это, конечно, фи! Но если в результате всего Алексей успокоится, то все это стоило и можно пережить. Завуч позвонит ему на работу, говорить она не умеет, что-нибудь ляпнет, но это-то и хорошо. Тогда с ним будут говорить, исходя не из того, как он себя ведет и чего хочет на самом деле, а исходя из глупого звонка. Чем глупей история, тем лучше. Вот уперся он в эту квартиру, глупо уперся – и это его слабина. Хочет ее запихнуть в квартиру пассии – это вообще несусветная чушь, какая и в дурном сне не приснится. И это уже не просто слабина – слабоумие. Со слабым, и глупым, и растерянным она справится. Всю жизнь справлялась. Сильных она боялась, это у нее с пятнадцати лет, когда на дне рождения подруга ее в кухне резко повернул к себе, а потом прижал к стене взрослый совсем парень и стал целовать, как хотел, а она боялась, что войдут, боялась крикнуть, боялась всяких страшных последствий, а вырваться не могла, такой он был сильный. Он тихо так прямо в ухо говорил: "Спокуха, девочка, спокуха!" Не бандит, не хулиган, даже не пьяный, просто сильный парень, которому она понравилась. И это было для него достаточно. С тех пор она стала бояться сильных, которые не спрашивают. Все ее романы до Алексея были с деликатными мальчиками. Ей нравилось "доводить их", а потом размыкать их руки и уходить. И Алексею размыкала руки, – сильные руки, не слабее, чем у "того", но он никогда, никогда не использовал свою силу ей вопреки. Именно за такого – со спрятанной силой человека – она выходила замуж. Такой ее был идеал. Умный, но умом не бахвалится, сильный, но мускулами не играет. Вот когда будет нужно… Потом выяснилось, что та жизнь, которую они вели, не требовала ни особой силы, ни особого ума. Все шло, как шло, и только однажды надо было напрячься: когда воевали за эту квартиру. И Анна тогда утвердилась в своем убеждении: Алексей тут был и расторопен, и ловок, и умен. И она ему была подстать: и умна, и хитра, и оборотиста. А во всей остальной жизни Анне нравилось разглагольствовать на тему о феминизации мужчин, о том, что все они уж очень стали нежные, чуть что – с ними инфаркт, но, заметьте, все микро, микро… А женщины как раз умирают сразу. Они всей учительской писали разгневанное письмо в "Литературку", когда там опубликовали эту пресловутую статью "Берегите мужчин". Вот уж они возмущались, вот возмущались!

И сейчас Анна боялась возможного проявления энергии и силы Алексея, хотя, честно говоря, не очень в это верила. Он обожает свой кабинет с этими фиглями-миглями на стенке. Он замирает в нем, как она в раннем детстве, во время войны, замирала зимой на русской печи в деревне. Лежит и не шевелится, и слушает – себя ли, печку ли, избу ли… И так становится тепло, покойно, защищенно и счастливо. Нет, чем глупее будет звонок завуча, тем лучше. Глупость, как и все в природе, обладает центробежной и центростремительной силой. Смотришь – и уже две глупости. Три… Двенадцать… Сто… А если ты их запрограммировал и ожидаешь, то тебе очень просто быть умным. Не было бы ума.

***

…А его и не было.

Звонок в партком, желание Вики родить сына, какие-то неприятные ощущения в груди и под лопаткой – все вместе вызвало в душе Алексея Николаевича не силу и желание что-то предпринимать и действовать, а какую-то пакостную, мелкую ненависть ко всему сущему.

Он без причины наорал на помощника, потом отдал идиотское распоряжение по поводу нового оборудования – велел оставить его во дворе и накрыть брезентом, а для оборудования уже было освобождено место в цехе, и теперь получалось, что станки будут фактически занимать два места: пустое, для них приготовленное, и то, что во дворе… В общем, глупое решение, слов нет, а он уперся и кричит: "Где я возьму людей, где у меня грузчики? Откуда у меня на это деньги?" А помощник уже нашел людей, не за так, конечно, надо было им что-то выписать, но Алексей Николаевич топал ногами, будто в жизни своей не целовался, будто ни на какие нарушения никогда не шел. Помощник вышел на дребезжащую лесенку, в сердцах с Нее сплюнул, назвал Алексея Николаевича идиотом и пошел в кладовую за брезентом. И плевок, и идиота видел и слышал приятель Алексея Николаевича, он шел мимо и не старался к нему сейчас заходить, а тут поднялся узнать, что там случилось.

Алексей Николаевич стал ему рассказывать, но не про станки, а про звонок в партком и про то, что туда вызывали Вику.

– Земля горит, – сказал приятель. – За три месяца вы не разведетесь, это точно, тем более не решите ничего с квартирой. Я б на вашем месте ушел пока в подполье. Пока у Вики не решатся ее дела.

– Ну нет! – возмутился Алексей Николаевич. – После этих пакостей? Я как раз собирался говорить с Анной окончательно.

– Ну и идиот, – повторил недавно услышанное приятель. – Все надо наоборот. Потушить страсти. Никто не дурак, чтобы думать, что у вас все наладится, но мирным сосуществованием с Анной ты поможешь людям не выступать против Вики. Замри и ляг. Можешь вести мелкую прицельную обработку, но только так, чтобы никаких больше звонков. Знаешь что? Прикинься больным. Больные решения не принимают.

– Это подло, – сказал Алексей Николаевич.

– Конечно, – сказал приятель. – Но нельзя в твоей ситуации быть хорошим для той и другой. Тебе надо, чтобы у Вики было о’кей. Так?

– Да, – согласился Алексей Николаевич. – Безусловно.

– Замри и ляг… – повторил приятель. – Тебе все будут благодарны за отсутствие склочного дела.

– Как же я должен себя вести?

– "Ай, ай, ай, Анюта! – скажешь ты дома. – Зачем же ты меня провоцируешь, если я еще ничего не решил?" – "А ты решай!" – завопит она. – "Быть бы живу!" – скажешь ты и ляжешь на три месяца.

– Обман, притворство… Не могу!

– Так только говорится! – философски сказал приятель. – Все не могут и опять же – все могут. Потому что такая жизнь: хочешь нарушать, умей бегать.

От разговора с приятелем отвращение ко всему сущему настолько увеличилось, что Алексей Николаевич вдруг поймал себя на мысли, что он и Вику видеть не хочет, не то что Анну, что ему ничего не надо, оставили бы его все в покое. В этом смысле совет заболеть, может, и был стоящ… И тут заныло сердце, и то, что оно, единственное, болело на самом деле, а значит, было нефальшиво, вызвало у него такую жалость к себе самому, что хоть плачь…

Ну действительно… Он ведь хочет все порядочно. Чтоб разойтись, но здороваться, и руки протягивать при встрече… Он не хочет никаких омерзительных обменов, он же предлагает Анне идеальный вариант… И поволокло его волоком, опять по этому сто раз хоженному лабиринту. Кабинет… Федоров… Мама – метростроевка… Семь квадратов, семь квадратов… Пришло ощущение полной безысходности, и снова надо было подойти к окну и делать эти свои вздохи-выдохи.

Домой он решил идти пешком. Слава Богу, у Вики была политучеба, она потолкалась было – может, сбежать? – но сама, умница, решила: вот этого сейчас делать не следует.

Алексей Николаевич выходил вместе с секретарем парткома.

– Подвезти? – спросил секретарь. – Или ты не домой?

– Домой, домой! – сердито сказал Алексей Николаевич и залез в машину, хоть ехать-то как раз и не хотел. Говорили о разной ерунде, о том, что нельзя класть ногу на ногу: пережимается какой-то сосуд и может быть впоследствии инфаркт.

– Я теперь где бы ни сидел, фиксирую ноги, – сказал секретарь. – И тебе советую.

Алексей Николаевич вышел чуть раньше, чтоб пройтись сквером. Он шел медленно, и думалось ему о том, что если действительно уйти в подполье месяца на три, то, может, стоило бы обдумать еще какие-нибудь квартирные варианты. Ну к примеру, Викину квартиру обменять на другую, аналогичную, тогда не будет этого нюанса, что Анна въезжает в ее квартиру. Он-то считает, что это ерунда. Ничего страшного нет в этом, если все делать по-хорошему. Жаль только, что ничего нельзя обсуждать с Анной, она совершенно не может вести себя по-человечески… Может, тогда с Ленкой? И тут он увидел Ленку.

Она шла впереди него с каким-то парнем, и он почти лежал у нее на плечах. Сначала Алексей Николаевич именно на это и обратил внимание – парень так изогнулся, почти лежит на плечах у девушки. Потом он опустил глаза и узнал эту сумку, что привез ей из Финляндии. Сумка оттягивала ей плечо, да еще тип этот навалился; шла впереди Алексея Николаевича его собственная дочь до невозможности искривленная, и он остолбенело должен был идти сзади. Они шли медленно, о чем-то говорили и смеялись, а потом он увидел совсем ужасное – они курили. Он шел в пятнадцати метрах и не был в силах ничего изменить в этой ситуации. Казалось бы, чего проще: догони и выпрями дочь, и отбери сигарету, и выдай парню за хамство – висеть на девичьих плечах, но такая казалось бы простая возможность была невозможна изначально, и в этой изначальной невозможности и был весь ужас.

Он вдруг осознал, что не вправе вмешиваться в поступки дочери, но не потому, что она выросла и ее уже обнимают на улице, а потому что это право им утрачено. Как-то очень живо представилось: он все-таки подходит, пусть даже с идиотской улыбкой. Нехорошо, мол, дети, курить в вашем возрасте, а она ему, Ленка, отчетливо так отвечает: "А не пошел бы ты, папуля, подальше…" Алексей Николаевич даже медленней пошел, так отчетливо он услышал приказ держать дистанцию. Он стал думать о том, что с Ленкой у него давно никаких контактов, что она и раньше не считалась с его мнением, но, утешая себя этим, он не мог не осознавать, что право вмешиваться у него все-таки раньше было, а тут нет у него права, и все.