Жадан Сергій - Ворошиловград стр 4.

Потом долго стоял под теплым небом возле пустой трассы, похожей на ночное метро, - точно так же безнадежно было вокруг, столь же долгими казались минуты, проведенные здесь. За перекрестком, на выезде из города, была автобусная остановка, старательно изуродованная неизвестными путешественниками: стены изрисованы черными и красными узорами, земляной пол густо и тщательно усеян толченым стеклом, а из-под кирпичной кладки росла темная трава, в которой прятались ящерицы и пауки. Я не решился зайти внутрь, встал в тень, падавшую от стены, и ждал. Ждать пришлось долго. Случайные фуры гнали на север, оставляя за собой пыль и безнадежность, а в обратном направлении никто вообще не ехал. Тень постепенно уходила у меня из-под ног. Я уже думал возвращаться, прикидывал, сколько это займет времени и где теперь могут быть мои друзья, как вдруг откуда-то сбоку, из прибрежных камышей и пойм, отчаянно трубя, на трассу вывалился кровавого цвета икарус. Перекошенно встал на все колеса, словно пес, отряхивающийся после купания, тяжело перевел дыхание, переключил скорость и ползком двинулся на меня. Я замер от неожиданности, настолько внезапно это произошло, стоял и смотрел на это громоздкое транспортное средство, припорошенное пылью, обмазанное кровью и мазутом. Автобус медленно подкатился к остановке и, заскрипев всеми своими частями, остановился. Открылись двери. Из автобусного нутра повеяло смертью и никотином. Водитель, голый по пояс и мокрый от духоты, вытер пот со лба и крикнул:

- Ну шо, сынок, едешь?

- Еду, - ответил я и вошел в салон.

Свободных мест не было. Автобус был заселен сонной, малоподвижной публикой. Были тут женщины в бюстгальтерах и спортивных штанах, с ярким макияжем и длинными накладными ногтями, были мужчины с барсетками и в наколках, тоже в спортивных штанах и китайских кроссовках, были дети в бейсболках и спортивных костюмах, с битами и кастетами в руках. И все они спали или пытались заснуть, так что внимания на меня никто не обратил. Над всем этим разрывалась индийская музыка, трескотливая, словно стая колибри, порхавшая по салону, стремясь вырваться из сладкой душегубки. Но музыка никому не мешала. Я прошелся в поисках свободного места, не нашел, вернулся к водителю. Лобовое стекло перед ним было густо оклеено православными иконками и увешано разноцветными сакральными штуками, которые, очевидно, не давали этой машине окончательно рассыпаться. Висели тут плюшевые медведи и глиняные скелеты с поломанными ребрами, ожерелья из петушиных голов и вымпелы Манчестер юнайтед, скотчем к стеклу прилеплены были порнокартинки, портреты Сталина и отксеренные изображения святого Франциска. А на панели перед водителем покрывались пылью дорожные карты, несколько хаслеров, которыми он бил в салоне мух, фонарики, ножи со следами крови, яблоки, из которых вылезали червяки, и маленькие деревянные иконки с ликами великомучеников. Сам водитель переводил дух, вцепившись одной рукой в руль и держа другой большую бутылку с водою.

- Шо, сынок, - спросил, - всё занято?

- Ага.

- Постой со мной, а то я тоже засну. Им хорошо - попадали и спят. А мне отвечать.

- За что отвечать?

- За товар, сынок, за товар, - объяснил он мне как родному.

И поведал нечто печальное. Были это коммерсанты из Донбасса, целые семьи мелких коммерсантов. Два дня тому назад они загрузились в Харькове товаром - спортивными костюмами, китайскими кроссовками и прочим говном. И отправились домой. Но не успели отъехать, как автобус безнадежно сломался, с ходовой, сынок, с ходовой беда, его же последний раз ремонтировали перед московской Олимпиадой! Первую ночь ночевали на трассе. Водитель ползал, как уж, меж колесами, а мелкие коммерсанты выставили посты, жгли до утра костер и пели под гитару. Им это даже понравилось. Утром водитель пошел в ближайшее село и привел оттуда фермеров на тракторе. Фермеры оттащили их на железнодорожную станцию в депо. Там они провели следующий день и еще одну ночь. Коммерсанты упорно не спали, охраняя товар и распевая под гитару, только раз сбегали на вокзал купить бухла и новые струны. Водитель всё же наладил ходовую, загрузил, как мог, коммерсантов и продолжил горький путь к родным терриконам. Наткнувшись на пробку возле моста, не растерялся и, сделав немалый крюк, какими-то обходными тропами, через старые мостки перебрался на левый берег. И теперь уже ничто не могло его остановить. Так он и сказал.

Автобус выехал на взгорье и тяжело закашлялся. Впереди лежала широкая солнечная долина с салатными кукурузными полями и золотыми ложбинами. Водитель решительно двинулся вперед. Выключил двигатель и расслабился. Автобус сползал вниз, словно снежная лавина от неосторожных криков японских туристов. Ветер свистел, чиркая по теплым бокам, жуки бились о лобовое стекло, будто капли майского дождя, мы летели вниз, набирая скорость, а вокруг, над нами, разносились голоса индийских певцов, предвещая долгую радость и безболезненную смерть. Скатившись на дно долины, автобус по инерции выскочил на первый холмик, и тут водитель попробовал включить двигатель. Икарус тряхнуло, послышался резкий скрежет железа о железо, и машина остановилась. Водитель растерянно молчал. О чем-то его спрашивать мне было неудобно. Наконец он опустил голову на руль и как-то затих, только время от времени вздрагивали его плечи. Сначала я подумал, что он плачет - по-своему это было трогательно. Однако, прислушавшись, понял, что вздрагивает он уже во сне. Все остальные пассажиры икаруса-призрака тоже спали. И никто даже не думал охранять товар. Я снова прошел по салону и выглянул в окно. Ветер легко касался молодой кукурузы, тишина стояла вокруг, и солнце въедалось в долину, словно пятно жира в ткань. Неожиданно кто-то тронул мою руку. Я оглянулся. В конце салона были какие-то занавески, темно-коричневые и давно не стиранные. Мне казалось, что там, за занавесками, ничего нет, что там стенка, ну или окно, или что-то такое. Но оттуда высунулась рука и, легко схватив, потащила меня внутрь. Я шагнул вперед и, проскользнув через невидимый ход, очутился в небольшой комнатке. Было это нечто вроде чил-аута, место для медитаций и любви, келья, заселенная духами и тенями. Стены комнатки были увешаны китайскими синтетическими коврами, со странными орнаментами и рисунками, на которых изображались сцены охоты на оленей, чаепития и встречи пионерами Пекина товарища Мао. У стен стояли два небольших диванчика. И на этих диванчиках сидели трое арапов и одна арапка. И на арапах было какое-то белое исподнее, а на арапке - серое спортивное белье. Тяжелые ожерелья с черепами болтались вокруг ее шеи, а в волосах вместо гребня торчал нож для разрезания бумаги. А на коленях у нее лежал термос. Глаза арапов хищно вспыхивали, желтоватые белки угасали словно янтарь. А арапка смотрела мне прямо в глаза и, не отпуская руки, спросила:

- Ты кто?

- А ты? - спросил я тоже, ощущая тепло ее ладони и тяжесть серебряных перстней на ее пальцах.

- Я Каролина, - сказала она и неожиданно убрала руку. Один арап, оглядываясь на меня, прошептал что-то на ухо своему соседу, и тот коротко засмеялся. - Куда ты едешь? - снова спросила Каролина, рассматривая меня в полутьме.

- Домой, - ответил я.

- А кто тебя там ждет? - она вытащила нож из своей прически, и густые волосы рассыпались, пряча ее глаза.

- Никто не ждет.

Каролина тоже засмеялась.

- Зачем ехать туда, где тебя никто не ждет? - спросила она, достав откуда-то гранат и разрезая его пополам.

- Какая разница? - не понял я. - Просто давно там не был.

- Держи, - она протянула мне половину граната. - Что ты будешь делать там, где тебя никто не ждет?

- Я ненадолго. Завтра поеду назад.

- Ты так боишься туда возвращаться? - Каролина снова засмеялась, присасываясь к своей половине граната.

- С чего ты взяла?

- Ты еще не успел приехать, а уже собираешься назад. Ты боишься.

- У меня дела, - объяснил я ей. - Не могу оставаться там дольше.

- Можешь, - сказала она. - Если захочешь.

- Нет, - недовольно повторил я, - не могу.

- Думаю, ты так быстро убегаешь, потому что забыл всё, что с тобой было. Когда вспомнишь, тебе будет не так просто оттуда уехать. Держи.

И протянула мне чашку, налив туда что-то из термоса. Напиток пах корицей и валерьянкой. Я попробовал. Вкус был терпкий и острый. Я выпил всё. Меня тотчас вырубило.