Мы видим ладонь продавца, служебную длань лавочника. Это одно из самых страшных видений, выпадающих на долю человека. Холодное и расчетливое животное, разумно-трусливое, длительной дрессировкой приученное жить в жестких рамках, стричь ногти, пользоваться мылом и кремом, носить манжету с приличествующей случаю запонкой, а главное, ждать - ждать, когда тебе подадут, задыхаясь от алчности, тайно и яростно дроча несытому своему воображению и все равно сходя с ума от задушенного инстинкта, наливаясь нутряным гноем злобы в клетке цивилизации, лишь с помощью липких своих снов перегрызая ее черные прутья и вырываясь наружу лохматым, яро-клокочущим, неподконтрольным чудовищем, - а наяву снова ждать, - вечно ждать, дрожа от ярости, постыдно вожделея даже ко всем этим дворняжкам, пяти- и десятицентовикам, не говоря уже о клинической, разнузданной, всепожирающей страсти к суховатым и хищным, знающим себе цену купюрам, - ждать, в слизистых своих помыслах изощренно, всеми извивами пяти жадных отростков лаская их безвольные холмики, - да, ждать, только ждать, в позорном законопослушии кастрата, - ждать, а не нападать, как того жаждет неподотчетное нутро, - ждать вместо того, чтобы набрасываться, впиваясь двуногому в горло всей сворой сорвавшихся с цепи бешеных пальцев, когтями вгрызаясь в мякоть сырого мяса, сладострастно рыча... или урча... Охо-хо, тяжел ты, ошейничек цивилизации... Ух как глух ты и тесен, намордничек, смыкающий намертво клыкастый оскал, раздирающий губы в регламентную, тарифно-прейскурантную улыбочку, в этот вымученный лакейский осклаб!..
И сейчас мы видим длань продавца именно в этой хищно-выжидательной позиции.
Даже хуже: не откровенно выжидательной (социальный политес такого не позволяет), а в позе застенчивой, словно бы вынужденной (мы-то, конечно, от вас сладостных песнопений ждем, вовсе не этих грязных бумажек), - в позе какой-то слишком уж невинной девушки, подозрительно девственной, как бы лишь по чистой случайности жмущейся к дверям кабака с пьяной в дым, но денежной матросней.
Голос продавца. Fine! Еще доллар и шестьдесят пять центов.
Следует сказать еще о весьма характерном звуке, коим продавец завершает (или обрамляет) каждую свою фразу. Это некий приседающий смешочек, подобострастное "хе-хе", извиняющийся, квакающе-побудительный прихехекс идиота: давайте и вы, сэр, испустите мирные, типичные для нашей мелкотравчатой породы сигналы, похехекайте со мной, поквакайте, авось и создадим на секундочку буферок безопасности, где мы не сожрем друг друга, правда ведь, сэр? - нет, не сожрем и даже не укусим, сэр, хе-хе-хе.
Голос Семы. И сколько еще? Простите, у меня только мелочь...
Самое время переключить внимание на ладонь Семы - ту, что не занята цветами. Ковшичком, полным монет, она ложится на прилавок, прямо под зависшую над ней (застенчивым ястребом) ладонь продавца. Ладонь Семы (теперь она обреченно распластана) вполне сошла бы за наглядное пособие, объясняющее школьникам значение приставок "без" и "бес": безволие, беспомощность, беззащитность.
Голос продавца. О’ке-е-ей! Кварта, кварта, дайм, никель, дайм, дайм, еще дайм, никель! Это будет доллар, right? И еще: никель, никель, никель, дайм, никель, кварта, никель, никель! That’s it! (Испускание ритуальных сигналов.)
Стервятник, вмиг выклевавший добычу, привычно оборачивается миролюбивым жвачным. Ритмично перебирая пятью ногами, оно снова начинает свой выпас в подсвеченной снизу стеклянной долине.
Голос Семы. Сорри!.. Сорри!.. О, coy биг сорри!..
Голос продавца. You are very welcome! Have a nice day!
Традиционный обмен звуковыми сигналами.
Голос Семы: "Сорри, ай эм ин э харри!", звук убегающих шагов.
Сцена 4. Визит
Мы видим Сему, нажимающим кнопку звонка. В руке у него большая спортивная сумка, вытянутая в длину.
В отдалении за дверью слышатся довольно грузные шаги.
Видно, как Сема судорожно собирается с духом. Он стоит на лестничной площад-
ке, вниз и вверх от которой идут ступени.
Дверь открывается.
Сема (здесь и далее по-русски). Простите, я правильно позвонил? Это квартира шестнадцать "эй"?
На пороге стоит мужчина лет тридцати пяти, одногодок Семы. В остальном это прямая Семе противоположность - всей массой тела, зачатками плеши, брюшком, а главное, смесью добродушия и нахальства, излучаемой синими глазами и вообще всей его буйной физиономией. В целом у него внешность человека, про коего не поймешь, шутки ли он шутит иль и впрямь мрачен, как туча. Это Эликсандэр Нечипайло, он же Эликс (Санек). Одет в клетчатую красно-черную рубаш-
ку и треники.
Эликс (также по-русски). Звонишь-то ты правильно...
Напряженная пауза. Эликс бесцеремонно, в упор, разглядывает пришедшего.
Сема (не выдержав). Вы Эликсандэр?
Эликс. Я-то Эликсандэр...
Сема. Простите, что не застал вас по телефону... Я к вам от Зинаиды...
Эликс. От какой Зинаиды?
Сема. Из Русского клуба... Простите, я не спросил фамилии... Ну, Зинаида такая... Ее все там знают...
Эликс. А-а-а, Зинаида...
Продолжает рассматривать Сему в упор.
Сема. Ну да! У нее еще такие волосы крашеные!..
Эликс. Это Зинаида, у которой бультерьер на той неделе издох?
Сема. Точно!
Эликс (утвердительно). И муж у нее закодированный.
Сема. Да-да-да-да...
Эликс (тем же тоном). И она поет в фольклорной группе "Русалки".
Сема. Именно!..
Пауза.
Эликс. Не знаю я никакой Зинаиды.
Сема. То есть как?!
Эликс. А никак. Не дойти никак в кабак. Вредно пиво натощак. (Захлопывает дверь.)
Несколько секунд Сема похож на встрепанного воробья. Потом, видимым усилием воли, расправляет неширокие свои плечи, разворачивается и начинает медленно спускаться с лестницы. Он доходит до первого поворота, когда дверь наверху от-
крывается.
Эликс. Стой! стой!.. Тебя как звать-то?
Сема. Семен. А что?
Эликс. Как-как?
Сема. Семен Гринблад!
Эликс. Семен - что? Блат? Приклад? Циферблат?
Сема. Гринблад!! Семен Борисович!!
Эликс. Ты чего орешь-то, Борисович? Глухой, что ли? Соседей перебудишь... Тут дамы есть, исключительно в ночную смену работают, они тебя не одобрят.
Пауза.
Ну? Чего встал-то?
Сема. А что я, по-вашему, должен делать?
Эликс. Извини, парень. Зинаиду я запамятовал. Возрастное. У тебя еще не бывает?
Сема молчит.
Ну а теперь вспомнил. Так что ты заходи, гостем будешь.
Сема медленно поднимается.
Меня, кстати, Эликс зовут. А можно Санек.
Последующие взаимоотношения осуществляются в комнате. Вид ее из точки обзо-
ра зафиксированной камеры (зрительного зала) таков.
Прямо напротив нас расположен вход из коридора. Дверь смещена несколько вле-
во, и она открыта.
С каждой стороны от нее, в той же стене, находится еще по двери. Обе они закрыты. Справа от правой двери проем, ведущий, судя по всему, в кухню (там горит свет и виден край газовой плиты). Правая стена занята искусственным камином,
о котором можно только догадываться, так как вся эта сторона комнаты затемнена.
Свет сосредоточен в противоположной, левой стороне комнаты и исходит от торшера, стоящего возле дивана. Напротив дивана стоит довольно старомодный (громоздкий) обеденный стол в окружении четырех стульев. В левом переднем углу, на тумбочке, задней стенкой к зрителям, стоит телевизор. Окна расположены со сто-
роны камеры (зрительного зала), то есть не видны.
Эликс. ...У нас в Мелитополе жили такие Гринблаты: отец - зубной врач, мать - зубной техник, сын тоже на стоматологический поступил. Дачка у них была - туши свет!.. Ты случайно не родственник их?
Сема неожиданно разражается хохотом.
Это так не вяжется с его предшествующей робостью, что Эликс столбенеет. Перед ним на миг выглянул совершенно другой человек - не тот, что на лестнице.
Ты чего?..
Сема. Да так. Ничего.
Эликс. Нет, ты скажи! Ржет, как припадочный...
Сема. Да просто вы сказали точь-в-точь как у Чехова. Там Дымов говорит: "Со мной кончал курс некто Рябовский. Это не родственник ваш?"
Эликс. Ты что, парень, с тараканами? Какой такой Дымов, какой Рябовский, какой Чехов?!
Сема. Не важно... Нет. Я не родственник. Тех фамилия Гринблат: "т" на конце, Тамара, а у меня "д" на конце, Дмитрий.
Эликс. А жаль.
Сема. Чего жаль?
Эликс. Да что у тебя на конце не Тамара.
"У тебя на конце! не Тамара!.." - резко звучит сверху.
Сема вздрагивает и бледнеет. Выпучив глаза, он не смеет направить их к источни-
ку звука.
Сема (Эликсу). Ч-ч-что это ?..
Эликс. А!.. Выиграл в Рождественскую лотерею. Думал, машину выиграю... И то хорошо, не настоящий: хоть жрать не просит.
Включив еще одну головку своего довольно авангардного торшера, он поворачива-
ет ее вверх, в направлении противоположного угла.
В резком луче света, пересекающем комнату по диагонали, мы видим нечто довольно объемное и грузное, сидящее на перекладине детских качелей. Скорее всего, это не качели, а довольно массивная жердь для птицы, подвешенная под самым потолком. И если сидящее на той перекладине действительно является пернатым, то нельзя не заметить, что пернатое это сильно всклочено и нахохлено, а цыганская яркость его первоначальной раскраски заметно пригашена толстым сло-
ем пыли и паутины.
Эликс. Вот гад! А чистить-то его все равно надо. Старый стал, срабатывает, когда хочет.