* * *
Она насыпала в ложку лекарство, проглотила его с водой из стакана, стоявшего на ее туалетном столике. "Сигарету. Я отдала бы что угодно за сигарету, но доктор Холкомб…" Она опустилась на кровать - на мокрое место - и вытянулась на простыне. Солнечный свет по-прежнему заливал комнату - он без малейшей тени освещал стены и потолок. В вазе на туалетном столике увядали четыре георгина. Столько всего… Она забыла про цветы. Столько всего… Она на минуту закрыла глаза. "Надо их выбросить, - подумала она, - георгины. Надо их выбросить до отъезда". И в темноте она, казалось, почувствовала кислый и сильный запах протухшей воды. Она открыла глаза. Рядом с георгинами свет падал на стоявшие на туалетном столике лампы со статуэтками, на этих лордов и дам восемнадцатого века, украшенных лентами, застывших в безвременном и неизменно строгом и манерном танце, - внезапно свет, и жара, и тишина в доме слились воедино, обретя, казалось, форму и субстанцию, инертную и не поддающуюся изменению. Элен снова закрыла глаза, думая: "Надо как-то починить этот вентилятор". И лениво подумала: "Кэри Карр придет в полдень. Мне надо привести себя в порядок". Но она не сдвинулась с места и не пошевелилась из-за усталости, опустошившей ее как сосуд. "Я всегда была такая болезненная. Всю жизнь мне хотелось спать". Помимо тишины в доме, до нее отдаленно доходили слабые звуки извне - наполовину услышанные, наполовину запомнившиеся звуки замелькали образами в ее мозгу: крик чайки, шум машины, едущей по дороге, вода, лижущая берег. Она пребывала между сном и бодрствованием, вновь увидев воробьев, дико махавших крыльями, и дрожащие капли дождя…
- …убила себя, - прошептал Милтон и вошел в комнату. Затем произнес задумчиво, голосом потрясенного человека: - Ах, она была совсем молоденькая. Боже! Слишком хороша. Как… Поговори со мной! - В агонии, по-видимому, от отчаяния, желая с кем-нибудь поделиться своим страданием, он бросился на кухню и рассказал все Элле Суон.
- Господи, смилуйся!
Вскоре Элла приготовилась идти домой, сетуя и стеная, нагруженная кульками и коробками, кухонными отходами, отбросами для своих свиней. У двери она обернулась - этакий черный призрак с желтыми влажными глазами.
- Великий Боже! Мисс Элен, не могу я помочь…
Но мимо нее, пошатываясь, проскользнул Милтон; Элла ушла, и он рухнул в кресло. Бутылка виски была пуста. Другой он не смог найти, так что, пошарив по шкафам и ящикам, бормоча что-то себе под нос, точно перепуганный старик хроник, ищущий свои пилюли, он наконец обнаружил бутылку сладкого вермута и начал упорно, рюмку за рюмкой, пить. Он долгое время молчал, потом тихо произнес:
- Смиренно, Элен, со всей покор… - Она терпеливо ждала, пока он выговорит слово, а его язык, словно пиявка, прилип к нёбу. - …со всей покорностью прошу вас принять меня обратно. Теперь остались только мы двое - и всё. Я был ужасной вонюч… - Он помолчал, попытался улыбнуться. - …Я был болваном, чертовым дураком. - Тон его стал умоляющим, обольщающим. Он провел по воздуху рукой, возможно, взывая к Богу или к невидимому свидетелю, или просто так. - Она ничего не значит для меня. Честно. Она ничего не значит. Вы считаете, что Долли была для меня чем-то большим, чем просто другом, настоящим хорошим другом? - Он доверительно наклонился вперед. - Послушайте, милая, мы с ней были настоящими хорошими друзьями - и только. Я понимаю, вам трудно этому поверить. Но ничего больше. Настоящие хорошие друзья. - Казалось, он на минуту забыл про Пейтон: лицо у него было сосредоточенное, погруженное в воспоминания, словно, несмотря на все перипетии и отчаяние, он видел для себя более счастливое, светлое место, более спокойное и утешительное. - Вы помните, Элен? Помните, как мы летом ездили в Коннелвилл? К Мэрион и Эдди? Помните, как Пейтон однажды чуть не закусали пчелы? Помните, как она закричала: "Пчелы, папа, пчелы, пчелы!" - Раздалось хриплое хихиканье и прекратилось, голос его умолк с легким печальным вздохом - так ветер затихает в щелях ставен. - А-а-ах… как она бежала вниз с холма, крича: "Пчелы, папа, пчелы!"
Слушая его, Элен вдруг еще раз увидела дом брата в горах Пенсильвании, который они посещали в двадцатые-тридцатые годы, - безопасный и спокойный под легкодоступным горным солнцем и при наличии еще более доступных денег Меллонов и Фриков, - хорошая жизнь, счастливая жизнь сто лет назад. Там были большие дубы, дом был просторный и богатый, - он стоял высоко на холме, и из долины внизу доносился шум транспорта, еле слышный благодаря стене из дубов, - это было единственным напоминанием о другом, шумном мире.
- "Пчелы!" - кричала она. Так и вижу ее сейчас… как она бежит… "Пчелы, папа, пчелы!" Неужели вы не слышите ее, Элен?
Она мирно дремала - не спала и не бодрствовала. Сон был подобен свету, который дрожит и гаснет, разгорается, затухает, словно волны, накатывающиеся на берег, бездонные над утраченными, затопленными отмелями памяти; она увидела деревья на дне моря, холодный свет, пруд в горах. "Пчелы, папа, пчелы!" И она подняла взгляд от пруда, где под сплетениями зеленого горного папоротника безостановочно плавали тропические золотые рыбки, испуганно, а потом с приятным удивлением посмотрела на Пейтон, которая, выскочив в отдалении из леса, на секунду заметалась, словно мотылек на залитом солнцем холме, и с пронзительными криками страха и восторга полетела вниз по яркому мшистому склону: "Пчелы, папа, пчелы!" "Почему дорогая крошка, - подумала Элен, - забралась туда одна? - И, вспыхнув, дрожа от страха, она поднялась, протянув руки. - Почему, дорогая малышка?" Но Милтон, выскочив из кресла, уже бежал, опережая ее, подбросил Пейтон высоко в воздух, и юбочка ее ярким цветком расцвела на фоне неба. И так, уткнувшись лицом в ее шею, он принес Пейтон на террасу - оба хихикали, оба жужжали как пчелы.
Элен снова села. Кофе, стоявший на ее подносе с завтраком, вдруг стал безвкусным, и на какой-то миг она почувствовала беспомощность, неверие в свои силы. Милтон что-то бубнил, и Пейтон бубнила, а ее брат с невесткой и мрачная полька-кухарка вдруг появились на террасе, негромко выражая свой восторг и одобрение.
- Вас покусали? - спросила Мэрион.
- Поди ко мне, красавица, - сказал Эдвард, опускаясь на корточки, и Пейтон бросилась было к дяде, но Элен услышала свой голос - она сказала спокойно, беззлобно:
- Пойди сюда, Пейтон, дай я тебя отряхну. Не следует забираться туда одной. Я ведь говорила тебе.
Пейтон нехотя, надувшись, повернулась к ней.
- Но, мама…
- Иди сюда сейчас же.
- Подойди к маме, чтобы она причесала тебя, - сказал Милтон. На нем были белые, из тонкой шерсти брюки, он выглядел очень красивым. - Подойди к маме. А потом ты, дядя Эдди и я пойдем посмотрим, что там происходит с пчелами.
Пейтон стояла застыв, а Элен сначала щеткой, потом гребенкой расчесала ей волосы и придала прическе форму.
- С ней ничего не случится, если она поднимется туда, дорогая, - сказал Милтон. - Там ведь все огорожено.
- Я знаю, - вскользь, неуверенно заметила Элен. Она казалась себе немного глупой, и яркий румянец смущения прихлынул к ее щекам. Как ни странно, у нее было такое чувство, что все они наблюдают за ней, и со слегка наигранным смешком она произнесла: - Мамина любимица ужасно перепачкалась, верно?
Пейтон закрутилась, стала вырываться, потянулась к Милтону.
- Папа, пойдем смотреть на пчелок. Да ну же, папа. Пошли смотреть на пчелок.
Но Элен крепко держала ее.
- Постой спокойно, - шепнула она девочке, но тут же выпустила ее из рук, и Пейтон побежала прочь, а Эдвард сказал:
- Ну вот! Я с удовольствием прогуляюсь с такой красивой девочкой!
Элен повернулась снова к столу и, передернув плечами, набросила на них жакет. Ей стало холодно, и она вдруг почувствовала себя опустошенной. За ее спиной растаяли голоса поднимавшихся на холм. Полька топталась возле нее с метелкой и хрипло, с характерным для поляков сопением дыша, бормотала:
- Этот ребенок уже испорчен, миссис Элен. И вы, и он ужас как ее портите. Надо бы вам поостеречься.
- Да.
- Вот вырастет, и много будет с ней хлопот. У меня их пятеро, так почитай каждый день они получают по попе.
- Да.
- И у меня с ними никаких забот.
- Никаких.
- А она у вас славная девочка. Красивая. У вас красивая дочка, миссис Элен. Я люблю детей.
"Да ведь не я, не я балую ее!" Но то, что Элен чувствовала прежде - разочарование, горечь, называйте это как хотите, - прошло. Она допила остаток кофе. Внезапно ей захотелось снова очутиться в Виргинии, но и это чувство исчезло. "Как глупо, - думала она, - как глупо воображать, будто… Как глупо. Ох, до чего же глупо и абсурдно. Да ведь всего лишь прошлой ночью она залезла ко мне в постель… "Мама, - сказала она, - ты меня любишь?" И я сказала, и она сказала… ох как же это глупо, эгоистично".
"Моди. Ну конечно".
Элен вскочила, пролив сливки; прошла мимо родственницы, срезавшей тюльпаны в саду; заспешила по дому с предчувствием, которое она не отрицала, да и не могла отрицать, но скорее им наслаждалась; взбежала по накрытой ковром лестнице в алчном ожидании, словно ребенок в Рождество, и затем, приостановившись, потихоньку, на цыпочках, пошла на затененную застекленную террасу, где одиноко сидела Моди, положив на табуретку свою ногу в ортопедических скобах. Элен сжала девочку в объятиях.
- Ну вот, ну вот, Моди, - прошептала Элен. - Мама пришла. Вот и я, Модичка.
"Мой первенец, моя дорогая". Она села рядом с девочкой, и скоро чувство удовлетворенности окутало ее теплым пламенем любви. Она ощущала себя миролюбивой и юной, очень сильной, словно могла и дальше становиться матерью. Ей было двадцать четыре года.